64. Pieces.

Либ­би по­хити­ли, ког­да ей бы­ло пят­надцать. И да­же смеш­но, в день её рож­де­ния. Увез­ли на боль­шом кор­ве­те, спря­тали в тем­ном под­ва­ле. Зат­кну­ли рот кля­пом, за­кова­ли ру­ки в на­руч­ни­ки, ос­та­вили уми­рать вот так. И Либ­би, ма­лень­кая ры­жая де­воч­ка, о ко­торой го­вори­ли, что сол­нцем в ще­ки це­лован­ная, не­нави­дела сво­его от­ца в тот мо­мент боль­ше все­го. Не по­хити­телей, о нет, их она и в гла­за не ви­дела, па­поч­ку, са­мого близ­ко­го и род­но­го че­лове­ка. Муж­чи­ну, про­меняв­ше­го её на карь­еру. Мэр Го­тэма, это же ка­кой ста­тус! Как силь­но нуж­но на­дувать ще­ки, что­бы стать вот та­ким — бес­чувс­твен­ным, уш­лым, хит­рым, с со­вер­шенно ка­мен­ным сер­дцем.

Либ­би зна­ла, что по­хити­тели пот­ре­бу­ют вы­куп. Зна­ла, что отец зап­ла­тит. По­тому что, где это ви­дано, что­бы единс­твен­ная доч­ка чи­нов­ни­ка та­кого ран­га по­пала в ла­пы к прес­тупни­кам? Не бы­вать это­му. Ни при ка­ком рас­кла­де. 

И Либ­би жда­ла. Так жда­ла, что её спа­сут. Что бра­вый по­лицей­ский вы­несет её на ру­ках из зас­те­нок, что мед­сес­тры нак­ро­ют её суб­тиль­ное тель­це ко­лючим пле­дом, что отец по­дой­дет к её боль­нич­ной кой­ке, лас­ко­во по­целу­ет в лоб, ска­жет, что все бу­дет хо­рошо. И что она ни­ког­да боль­ше не бу­дет нуж­дать­ся в уте­шении. В чер­ной крас­ке для во­лос, в та­ту­иров­ках-пе­рево­дил­ках и в ко­жан­ке, наб­ро­шен­ной на пле­чи.

Толь­ко Либ­би не уч­ла од­но­го — её по­хити­телям не тре­бовал­ся вы­куп. Дни шли, тя­нулись, слов­но же­ваный «Ор­бит» без са­хара. И ни­чего не про­ис­хо­дило. Со­вер­шенно ни­чего. Пус­то­та под­кра­лась, за­лез­ла за гру­дину, упо­ко­илась с ми­ром в её сер­дце. И Либ­би пе­рес­та­ла ждать. 

На свой шес­тнад­ца­тый день рож­де­ния, поч­ти че­рез год пос­ле по­хище­ния, Либ­би уз­на­ла, что её тю­рем­щи­ки — это Хар­ли Квинн и Джо­кер. И ей бы ис­пу­гать­ся, свер­нуть­ся в ко­мок, про­рыдать­ся как сле­ду­ет. Толь­ко Либ­би уже бы­ло все рав­но. Слиш­ком силь­но нас­тра­далась, при­кован­ная к тру­бе отоп­ле­ния, на­ора­лась в пер­вые три дня, сор­ва­ла го­лос, ох­рипла так силь­но, что го­лоса уже не вос­ста­новить. Впер­вые Хар­ли са­ма при­нес­ла ей еду. Не скуд­ную ба­лан­ду, нет, ку­сочек тор­та со свеч­кой по­сере­дине. С днем рож­де­ния, мол, де­воч­ка. 

У Хар­ли спу­тан­ные свет­лые хвос­ти­ки во­лос, у Хар­ли ус­та­лый взгляд и паль­цы дро­жат. Хар­ли — воп­ло­щение аме­рикан­ской меч­ты. В хор­рор-ис­полне­нии, ко­неч­но. В дру­гое вре­мя Либ­би, на­вер­ное, да­же пон­ра­вилось бы. Она лю­бит эти страш­ные ис­то­рии, где в кон­це кто-то уми­ра­ет. Толь­ко все слиш­ком ре­аль­но. И Хар­ли с тор­том на та­рел­ке то­же. Она про­тяну­ла ла­комс­тво и кри­вую алю­мини­евую лож­ку. А взгляд был та­ким за­ис­ки­ва­ющим, та­ким не зло­дей­ским что ли, про­сящим, из­ви­ня­ющим­ся. И Либ­би сог­ла­силась поп­ро­бовать. Из Хар­ли пло­хая ку­хар­ка, но Либ­би так дав­но не ела ни­чего по­доб­но­го, слад­ко­го, воз­душно­го, с кре­мом, что смя­тое пи­рож­ное ка­залось ей не­зем­ным ла­комс­твом. Она уп­ле­тала за обе ще­ки, а Хар­ли улы­балась. С тех пор Либ­би не мог­ла от­но­сить­ся к Хар­ли Квинн как к вра­гу, как бы не пы­талась. Па­тетич­но, ну что ж, ей ведь все­го шес­тнад­цать ис­полни­лось, по­ка мож­но.

Джо­кер же, на­обо­рот, пу­гал Либ­би до чер­ти­ков. По­тому что всег­да улы­бал­ся, да­же при пло­хой иг­ре. С детс­тва Либ­би ус­во­ила, что ве­селых лю­дей не бы­ва­ет. Все пе­чалят­ся о чем-то, все жа­ле­ют, но толь­ко не все име­ют си­лы приз­нать­ся в этом. Джо­кер не уме­ет. Ска­лит­ся, хо­рохо­рит­ся, ер­шистый весь, кри­вой. Да толь­ко Либ­би зна­ет прав­ду. Тос­кли­во ему. Отец был та­ким. С са­мой смер­ти ма­тери. Толь­ко Либ­би ни­ког­да не ска­жет об этом, по­тому что мож­но не снес­ти го­ловы. А это­го она, как ни стран­но, не хо­чет.

Либ­би мно­го ду­мала над тем, по­чему Хар­ли и Джо­кер ос­та­вили её, по­чему не вы­пот­ро­шили, не пус­ти­ли кровь, ког­да по­няли, что про­ку от неё не бу­дет. По­чему поз­во­лили ей быть. Осоз­на­ние приш­ло не сра­зу. Пе­ред этим про­шел ещё один год, и ещё. С Либ­би го­вори­ли, Либ­би шеп­та­ли на ухо. И, быть мо­жет, да­же не вра­ки вся­кие. Она и са­ма глу­боко внут­ри зна­ла. Она не нуж­на бы­ла от­цу. Точ­нее нуж­на, но не как жи­вая дочь под бо­ком, а как мер­твая де­воч­ка из нек­ро­лога, по ко­торой всег­да при слу­чае мож­но про­лить ску­пую сле­зу. От­личное до­пол­не­ние к про­даж­но­му по­лити­ку. По­мога­ет за­во­евать элек­то­рат. По­мога­ет выг­ля­деть чуть луч­ше в гла­зах из­би­рате­лей. Грус­тно ведь, ужас­но. По­гиб­ла сов­сем юной, при­несе­на на ал­тарь ве­ликой це­ли. И Либ­би не­нави­дела се­бя за то, что боль­ше ве­рила сво­им тю­рем­щи­кам, чем род­но­му от­цу. Бе­зумие ка­кое-то. Но ведь они от­но­сились к ней чуть луч­ше, чем па­поч­ка. За это мож­но прос­тить и кан­да­лы, и кляп. За то­лику чувс­тва.

Дни шли, пе­рете­кали в но­чи. Хар­ли и Джо­кер ухо­дили и воз­вра­щались. Иног­да нет. Но Либ­би всег­да жда­ла их. Хо­тя бы Хар­ли. По­тому что она бы­ла доб­ра. По­тому что с ней бы­ло ве­село, она при­носи­ла сла­дос­ти, они сек­ретни­чали и шеп­та­лись, слов­но луч­шие под­ружки. По­тому что Хар­ли на­поми­нала мать. Та­кая же бес­ша­баш­ная и от­кры­тая, с ма­лень­кой хит­ринкой меж­ду зрач­ком и ра­дуж­кой, с яр­кой бе­зумин­кой в боль­ной го­лове. Мо­жет, имен­но по­это­му Либ­би ни­ког­да не пы­талась сбе­жать. Сна­чала бо­ялась, а по­том и при­вык­ла, по­няла, что не хо­чет этой хва­леной сво­боды. Не­куда ей бы­ло ид­ти. Для все­го ми­ра она умер­ла. И ос­та­лись толь­ко они — Хар­ли и Джо­кер.

Ког­да Либ­би ис­полни­лось во­сем­надцать, Хар­ли вне­зап­но из­ме­нилась. Ста­ла раз­дра­житель­ней и жес­тче. Буд­то за­боле­ла, за­рази­лась чем-то не­пере­дава­емым, но смер­тель­ным от сво­его лю­бов­ни­ка. Либ­би дав­но уже по­няла, что они не пар­тне­ры и не по­дель­ни­ки. Слиш­ком взрос­лая, что­бы ве­рить сказ­кам. Вы­рос­ла в ми­ре, где аб­со­лют­но все воз­можно. Так по­чему же не влю­бить­ся в пси­хопа­та? Либ­би не ви­дела ни од­ной при­чины «про­тив». Са­ма бы ни за что не пош­ла с та­ким, как Джо­кер, но Хар­ли по­нима­ла. В кон­це кон­цов, её мать ка­ким-то об­ра­зом влю­билась в от­ца. 

А по­том у Хар­ли на­чал рас­ти жи­вот. И Либ­би по­няла, что она бе­ремен­на. Стран­но, Либ­би да­же не бы­ло про­тив­но. Боль­ше все­го она бо­ялась, что Джо­кер вы­кинет что-то та­кое, что-то мер­зкое, от­да­ющее мер­тве­чиной. А по­тому Либ­би каж­дый ве­чер справ­ля­лась о здо­ровье Хар­ли, дер­жа­ла её в объ­ять­ях, кла­ла ру­ку на её вы­пира­ющее, ту­гое пу­зо. И от­врат­но бы­ло, и ра­дос­тно. Хар­ли ведь всег­да хо­тела вот имен­но это­го, - семьи. Мо­жет, имен­но по­тому и вык­ра­ла Либ­би. 

Фан­ни ро­дилась ран­ним де­кабрь­ским ут­ром. Улы­балась сра­зу же, без ог­лядки. И бы­ла так по­хожа на Джо­кера, что Либ­би бы­ло да­же тя­жело ды­шать. Слиш­ком не­нор­маль­но сходс­тво, пу­га­юще. Чер­ные гла­за. За­вит­ки свет­лых во­лос. Дь­яво­лово от­родье. Са­мая кра­сивая де­воч­ка. Со­чета­ние не­соче­та­емо­го. Под­твержде­ние то­го, что Джо­кер то­же че­ловек. Хоть и не­нор­маль­ный вов­се. 

Либ­би по­люби­ла Фан­ни с пер­во­го взгля­да. Так, как си­роты лю­бят друг дру­га. Так, как уто­па­ющий лю­бит кис­ло­род. И лю­бовь эта бы­ла вза­им­на. Фан­ни сме­ялась и гу­лила, как толь­ко Либ­би бра­ла её на ру­ки. Они ста­ли наз­ва­ными сес­тра­ми, хоть кровь в них тек­ла раз­ная. Чер­ная и крас­ная. Либ­би смот­ре­ла на Джо­кера, Либ­би смот­ре­ла на Хар­ли. И Либ­би зна­ла, что все это не нап­расно. Фан­ни то­му под­твержде­ние. И да­же сле­зы на­вора­чива­лись на гла­за. Джо­кер, ко­неч­но, не уме­ет ис­пы­тывать те же эмо­ции, что и все ос­таль­ные вок­руг. Джо­кер, ко­неч­но, сов­сем не че­ловек. Но ког­да Джо­кер тис­ка­ет Фан­ни, пы­ха­ет си­гаре­той ей в ли­цо и улы­ба­ет­ся, Либ­би уди­витель­но спо­кой­но. По се­бе.

Либ­би во­зилась с Фан­ни с са­мого рож­де­ния. Ку­пала и кор­ми­ла, иг­ра­ла и пе­лена­ла. Фан­ни ста­ла для Либ­би от­ду­шиной в бес­прос­ветной, уны­лой и се­рой жиз­ни. И де­ло бы­ло вов­се не в том, что она бы­ла плен­ни­цей. Вов­се нет. Це­пи с неё дав­ным-дав­но сня­ли. Де­ло бы­ло в том, что ря­дом с Фан­ни Либ­би ощу­щала се­бя жи­вой, нас­то­ящей. Её жизнь име­ла цель и пред­назна­чение. И ведь для это­го пот­ре­бова­лось все­го-ни­чего — со­еди­нение ге­нов, по­роч­ных, от­равлен­ных бе­зуми­ем, нем­но­го ДНК от Хар­ли и столь­ко кле­ток от Джо­кера, что и не сос­чи­тать. Иде­аль­ная ведь ком­би­нация, смеш­но.

Либ­би рос­ла вмес­те с Фан­ни. Пер­вый шаг. Пер­вое сло­во, - Бэт­мен, ко­неч­но же. Да и черт, с этой мышью, не при­шел ведь спас­ти её, ког­да так на­до бы­ло. Ког­да ей все ещё ве­рилось в доб­ро и спра­вед­ли­вость. А те­перь есть лишь Фан­ни, млад­шая сес­трич­ка. И ку­да ей без неё? Семья все-та­ки. 

Либ­би двад­цать семь. И боль­ше все­го она бо­ит­ся, что Хар­ли и Джо­кер ис­чезнут. Как тог­да, па­ру лет на­зад. Их нак­ры­ла по­лиция. Ник­то не приз­нал в Либ­би дочь мэ­ра. Шут­ка ли, по­явить­ся из не­бытия че­рез столь­ко лет. Нет ко­неч­но, не мо­жет быть та­кого. Её по­дер­жа­ли в не­воле, толь­ко те­перь с дру­гой сто­роны ре­шет­ки, да и от­пусти­ли. Вро­де не по­соб­ни­ца, вро­де жер­тва. А она и не приз­на­лась, кто та­кая. По­тому что боль­ше не бы­ла Либ­би Хай­ес, из­ме­нилась, пор­ва­ла се­бе моз­ги на мил­ли­он час­тей. И со­еди­нить их мог­ли толь­ко они — Джо­кер на па­ру с Хар­ли, Фан­ни, ко­неч­но же. 

Либ­би при­ходи­ла к во­ротам при­юта каж­дый день. Смот­ре­ла до слез в гла­зах, до ис­ца­рапан­ных рук. И дож­да­лась. Кло­уны заб­ра­ли свое от­родье, а Либ­би пос­ле­дова­ла за ни­ми. Прим­кну­ла к бе­зум­ной ва­таге, ста­ла все-та­ки сво­ей. И ей бы от­крес­тить­ся от этой свя­зи крас­ной нит­кой, ей бы бе­жать без ог­лядки, спа­сать свою ник­чемную туш­ку. Но Либ­би не мог­ла, прос­то не мог­ла ос­та­вить сес­трен­ку без сес­тры. За­лег­ла на дно вмес­те с бе­зум­ца­ми в ста­ром пар­ке ат­трак­ци­онов. Смот­ре­ла, как Фан­ни рас­тет и взрос­ле­ет. И бы­ло хо­рошо. И есть хо­рошо. По-нас­то­яще­му.

Джо­кера при­носят на щи­те. Он ис­те­ка­ет кровью. Ед­ва ды­шит. Хар­ли блед­на и нас­то­роже­на. Хар­ли так пло­хо, что то­го и гля­ди грох­нется в об­мо­рок. Но она де­ла­ет все, что нуж­но. Ла­та­ет ра­ны, про­мыва­ет пе­рекисью, прик­ла­дыва­ет хо­лод­ное по­лотен­це к ли­хора­доч­но­му лбу. Она поч­ти не пла­чет, сдер­жи­ва­ет се­бя, как мо­жет. Ра­на нас­толь­ко серь­ез­на, что даль­ше не­куда. И Либ­би зна­ет, что Джо­кер, ско­рее все­го, не жи­лец. Гры­зет ку­тику­лу, ног­ти, до мя­са, до крас­но­ты. Стыд­но приз­нать­ся, но она не хо­чет, что­бы кло­ун умер. А при­чин быть «за» так мно­го, что луч­ше бы за­пол­зти в но­ру и дож­дать­ся па­нихи­ды. Джо­кер - мер­за­вец, Джо­кер - бе­зумец, Джо­кер - это ис­ча­дие ада. Толь­ко смерть ис­ку­пит его гре­хи. Да и то с на­тяж­кой. Либ­би на­до ра­довать­ся, что он ум­рет. Но ей не по се­бе. По­чему-то.

По­тому что Фан­ни пла­чет, за­рыва­ет­ся ли­цом в ее пле­чо и ры­да­ет бе­зудер­жно. И эти дет­ские всхли­пы, эти зву­ки раз­би­того сер­дца де­ла­ют Либ­би мяг­кой и рых­лой, зас­тавля­ют Либ­би то­же пла­кать. Нав­зрыд, взах­леб, слов­но это её собс­твен­ный отец уми­ра­ет на ок­ро­вав­ленных прос­ты­нях.

Фан­ни рвет­ся в спаль­ню ро­дите­лей, по­носит Либ­би те­ми сло­вами, ко­торые де­ти её воз­раста поп­росту не дол­жны знать. Но Либ­би поз­во­ля­ет. Дер­жит её креп­ко, силь­но да­вит на пле­чи, зас­тавля­ет вып­ла­кать­ся, про­рыдать­ся. Как ког­да-то нуж­но бы­ло ей са­мой. Об­ни­ма­ет Фан­ни за шею, це­лу­ет в шап­ку ку­черя­вых свет­лых во­лос. Этой ночью Джо­кер или ум­рет, или вы­живет. И Либ­би, чес­тное сло­во, не зна­ет, че­го хо­чет боль­ше. Мо­жет быть, ес­ли он упо­ко­ит­ся с ми­ром, и Хар­ли смо­жет жить в ми­ре. И Фан­ни то­же. Толь­ко мо­жет быть.

На­ем­ни­ки пе­ред­ви­га­ют­ся по убе­жищу, слов­но те­ни. Хар­ли си­дит у его пос­те­ли, не от­хо­дит. А Либ­би при­жима­ет к се­бе ма­лень­кую де­воч­ку, сер­дце ко­торой раз­би­то вдре­без­ги. Толь­ко мо­жет быть. А мо­жет, и нет. Пос­лать бы всех к чер­ту.

К ут­ру Либ­би за­сыпа­ет. Са­ма то­го не хо­чет, но удер­жать­ся уже не мо­жет. Слиш­ком тя­жело. Ус­та­ла. Вы­мота­лась вся. Чу­жое го­ре не свое. Или не так. Сле­зы за­сох­ли кор­кой на ли­це.

Либ­би про­сыпа­ет­ся с рас­све­том. Сол­нце бь­ет в вы­щер­блен­ные ок­на. Сле­зы осы­па­ют­ся крош­кой с ли­ца. Фан­ни нет ря­дом. И сто­ит та­кая ти­шина, слов­но кто-то умер. Либ­би вста­ет с ку­шет­ки. Все те­ло за­тек­ло, ло­мит. На нег­ну­щих­ся но­гах она про­ходит в спаль­ню Хар­ли и Джо­кера. Дверь от­кры­та. Сол­нце ос­ве­ща­ет ок­ро­вав­ленные прос­ты­ни. Ко­рич­не­вый вмес­то крас­но­го. Смерть вмес­то жиз­ни.

Либ­би сто­ит в две­рях. Хар­ли си­дит на сту­ле, под­пе­рев го­лову ру­ками. Её спи­на при­няла фор­му воп­ро­ситель­но­го зна­ка. Гор­бится, пе­чалит­ся. И точ­но та­кие же сле­зы зас­ты­ли скор­лу­пой на ли­це. Фан­ни сто­ит в по­лумет­ре от пос­те­ли, бо­ит­ся по­дой­ти, бо­ит­ся ды­шать. Хруп­кая, ма­лень­кая. Пря­мо как и Либ­би в день смер­ти ма­тери. Сходс­тво по­рази­тель­но. Либ­би сгла­тыва­ет ком в гор­ле.

А Джо­кер от­кры­ва­ет гла­за. Он ус­тал, он ра­нен, он ра­зор­ван на кус­ки. Но он сно­ва и сно­ва, буд­то за­веден­ный, улы­ба­ет­ся. И Фан­ни ки­да­ет­ся ему на грудь, не бо­ясь при­чинить ему боль. Джо­кер мор­щится, но при­нима­ет её в объ­ятья. Вор­чит что-то, свар­ли­во, глу­хо, но не без­ра­дос­тно. И Хар­ли про­сыпа­ет­ся. Виз­жит, се­ту­ет, сме­ет­ся, пла­чет. Все вмес­те.

По­ка де­воч­ки ду­шат кло­уна в объ­ять­ях, Либ­би про­дол­жа­ет сто­ять в две­рях. Ру­ки сцеп­ле­ны в за­мок, гла­за на мок­ром мес­те. И сер­дце там, где на­до. А Джо­кер лишь кри­вит бровь, при­под­ни­ма­ет в не­до­уме­нии. Кто же по­верит, что сам Джо­кер возь­мет да и пом­рет так прос­то? Ха, не на то­го на­пали.

Либ­би про­бу­ет улыб­нуть­ся. По­луча­ет­ся. И сер­дце то­пит в при­ливе счастья. Нас­то­яще­го. Она ведь зна­ет, по­чему Хар­ли и Джо­кер не прис­тре­лили её, не пус­ти­ли на корм ги­енам. Все прос­то, до бо­ли за гру­диной. Ни к че­му слож­ности, раз Фан­ни сме­ет­ся так за­ливис­то, так ра­дос­тно. Кон­цен­три­рован­ное счастье. Ку­сок, не дос­та­ющий сер­дцу. На мес­те.