Ластишься

Сначала Томми думал, что ты просто спокойная. Уверенная, тихая, но не особо показываешь эмоции — особенно вначале, когда вы только начали проводить время вместе. Ты шутишь, дерзко смотришь, и можешь молча выдерживать тишину так, будто это твоя стихия.

Но потом он начал замечать.

Сначала — едва уловимо. Один вечер ты сидела рядом на диване, и вдруг легко, будто случайно, положила голову ему на плечо. Он замер, удивлённый, но ничего не сказал. Через пару минут ты уже снова была в своём обычном состоянии, будто ничего не произошло.

А потом — снова. Где-то в середине разговора ты положила ладонь на его руку, просто чтобы так сидеть. Или в другой день — обняла его сбоку, не говоря ни слова, и просто так стояла, прижавшись щекой к его груди.

Он начал замечать, как ты тянешься к нему, когда рядом. Не требовательно, не навязчиво — мягко, почти по-кошачьи. То прижмёшься плечом, то проскользнёшь мимо и легко коснёшься пальцами его руки. И если он остановится — ты сама подойдёшь и обнимешь, спрячешься, будто ищешь тихое, надёжное место.

Однажды, когда они с ребятами обсуждали что-то у тебя в комнате, ты просто села рядом, прижалась к нему и уткнулась лбом в его плечо. Ни одного слова — просто тепло, просто ты. Никто ничего не сказал, но Томми вдруг осознал:

Ты как кошка. Сам приходишь, когда хочешь ласки. А когда приходишь — отдаёшь всю себя.

И почему-то это ощущение стало для него невероятно важным.

В тот вечер, когда все разошлись, он остался у тебя на пару минут дольше. Ты, как обычно, молча подошла и обняла его за талию, уткнувшись носом куда-то под его подбородок.

— Ты знаешь, что ты настоящая ласковая липучка? — прошептал он, поглаживая тебя по спине.

Ты прижалась чуть крепче.

— А ты только заметил?

Он усмехнулся и закрыл глаза.

— Наверное, я просто не хотел, чтобы это заканчивалось.

С того самого вечера, когда Томми назвал тебя ласковой липучкой, ты всё чаще замечала: он стал меняться. Не резко, не как-то показательно, а… по-маленькому. Почти невидимо для остальных.

Он всё ещё был собой — немного неуверенным, дерганым, с привычкой вставлять шутки в неподходящие моменты и уходить в себя, когда в доме что-то происходило не так. Но теперь — когда вы были наедине — он иногда сам делал шаг навстречу.

Однажды, когда вы сидели у тебя в комнате и читали его дурацкие теории о Маккее, он вдруг, без слов, обнял тебя за плечи. Просто так. Ты даже не успела дотронуться до него первой — и это удивило.

— Что это было? — спросила ты, улыбаясь, прижимаясь к нему.

— Ну… ты же всегда первая, — пробормотал он, глядя в пол. — Решил, что можно и мне попробовать.

После этого всё стало по-другому.

Теперь, когда вы шли рядом, он сам иногда брал тебя за руку. Он клал голову тебе на плечо, когда лежал на диване, как будто наконец понял, что в этом — не слабость, а безопасность.

Был вечер, когда он впервые обнял тебя крепко, по-настоящему, зарывшись лицом в твою шею. Он дрожал — чуть-чуть, почти незаметно, и ты почувствовала, как много в этом было — усталости, страха, доверия.

Ты провела пальцами по его волосам и прошептала:

— Видишь? Это не страшно.

Он кивнул, не поднимая головы.

— Только с тобой.