Кофе со вкусом солнца

Графитно-серое небо клубилось рваными тучами, капли мелкого дождя колкими льдинками секли лицо и обнажённые кисти девушки, опершейся о выкрашенные чёрной краской перила набережной. В руках она сжимала бумажный стаканчик дешёвого, давно остывшего кофе.

Карие глаза слепо вглядывались в бесцветно-серую, как и всё вокруг, гладь воды. Порыв холодного сентябрьского ветра шевельнул мокрые грязно-коричневые листья под ногами в чёрных кедах и небрежно взметнул вьющиеся волосы. Девушка зябко передёрнула тонкими плечами, но не сдвинулась с места.

Ей было некуда идти. Точнее, не было места, куда бы она хотела пойти. Теперь не было.

Просто потому, что её пульс уже давно отстукивал только один ритм: «Гар-ри, Гар-ри, Гар-ри…» Её сердце больше не подчинялось ей. Её разум больше не принадлежал ей. Даже её тело теперь было его.

Поначалу это пугало.

Потом злило.

Она пыталась игнорировать его. Пробовала делать вид, что ничего не произошло. Что ничего не изменилось.

Ненавидела и его, и себя.

Но всё было напрасно.

Она не могла не возвращаться к нему.

Каждое утро она обещала себе, что это больше никогда не повторится. Но приходила ночь, и снова были его ставшие привычными руки и губы на её теле и его лихорадочно блестящие во мраке спальни глаза.

…А утром она прятала следы запретной страсти шерстяными шарфами на улице и шёлковыми платками в помещении.

Она начала пользоваться косметикой, потому что только так могла скрыть тёмные провалы кругов под глазами и приобрела привычку подолгу всматриваться в своё отражение, тревожно отыскивая внешние признаки их преступления. То, что заметить их было не так просто, одновременно пугало и разочаровывало. Пугало, потому что она понятия не имела, что делать, если об их тайне, их постыдном секрете, который они так тщательно скрывают ото всех вокруг, узнают. А разочаровывало, потому что в последнее время ей всё чаще хотелось, чтобы всё закончилось. Чтобы больше не нужно было ничего скрывать. И можно было не вздрагивать от его словно бы случайных взглядов при свете солнца.

Гермиона очень хотела, чтобы всё закончилось.

Но не могла решиться. Не смела рассказать счастливому Рону о том, что она делит ночи с их общим лучшим другом.

Знала, понимала, что творит нечто немыслимое. Отвратительное. Нарушающее все моральные нормы. Подолгу рыдала, запершись в ванной своей маленькой квартирки в магловской части Лондона, клялась себе, что уже сегодня расскажет обо всём Рону и что больше не будет видеться с Гарри… и продолжала молчать и приходить в дом на площади Гриммо.

Её мир разделился, распался, до крови раня её осколками прежде такой простой жизни. Её мир разделился. Но не на до и после, а на дни и ночи. Серые, тусклые дни, наполненные страхом, и тёмные, лунные, жаркие ночи. Ночи, которых не должно было быть. Ночи, которые изначально были ошибкой. Ночи, за которые и она и он платили стыдом и ужасом. Ночи, отказаться от которых для них обоих было равносильно смерти.

Гермиона, чей склонный к анализу разум стремился дать рациональное объяснение всему и вся, часто думала о том, что же стало причиной их преступной близости, и почти сразу пришла ко вполне определённому выводу. Охота за крестражами и война с Волдемортом не прошли для них даром. Вот только к её некоторому удивлению психика Рона оказалась куда крепче, чем её или Гарри. Нельзя сказать, чтобы он легко пережил произошедшее. Нет. Просто он сумел справиться и начать жить дальше, а они — нет. Вот и всё.

…Гарри всё ещё часто видел кошмары, хотя и не был больше связан с Волдемортом. А она по-прежнему просыпалась в слезах, вспоминая оскал сумасшедшей Беллатрисы Лестрейндж и срывая голос под иллюзорными уже пытками.

Они больше не были нормальными.

Потому что не могли вычеркнуть из своей жизни год, что провели в безумном напряжении и постоянном страхе. Не за себя даже, а за других. Они едва выдержали колоссальную ответственность, что свалил на них Дамблдор. На пределе сил, но выдержали. Или всё-таки нет?

В любом случае они не могли оставить всё в прошлом, не могли забыть.

Но они могли забыться друг в друге. Ведь чужие страхи не так страшны, как собственные, правда? И они менялись ими каждую ночь. Через кожу. Пальцы. Губы. Они помогали друг другу не жить — выживать. Они были необходимы друг другу, и потому она не могла не возвращаться к нему.

Но то, что было так правильно, так верно ночью, с первыми лучами солнца превращалось в самую ужасную ошибку, сопровождаемую сожалением, отчаянием, чувством вины и… пониманием, что после заката она снова придёт.

Они попали в замкнутый круг, из которого не могли — или не хотели? — выбраться.

Смешно и страшно, но за три месяца, прошедшие со дня, что навсегда изменил — соединил? — их жизни, они даже не попытались поговорить. Не решались спросить друг у друга, что же будет дальше. Они просто дышали друг другом. Целовали и обнимали так, словно после не будет уже ничего, словно завтра никогда не наступит.

Но оно наступало.

И лучи проклятого солнца вновь и вновь крали их друг у друга.

На плечи Гермионы поверх тонкого плаща неожиданно ложится что-то большое и тёплое. Она вздрагивает и резко разворачивается, нашаривая в кармане привычную шершавость палочки.

— Спокойно, это всего лишь я, — неслышно нарушивший её уединение темноволосый парень в круглых очках успокаивающе вскидывает руки. А от порывов холодного осеннего ветра его защищает один тонкий свитер — тёплая куртка теперь укрывает её плечи.

— Гарри?! Что ты здесь делаешь? Что-то случилось? — теперь они так редко видятся наедине днём, что она чувствует даже не смущение, а страх и растерянность.

Он хмуро хмыкает и ерошит волосы, отводит глаза… Гермиона точно знает, что означают все эти приготовления: Гарри очень хочет что-то сказать, но не решается. Она чувствует, как от кончиков озябших пальцев рвётся к сердцу холодная волна страха. Он хочет предложить всё закончить? И если это так, то она должна испытать облегчение, да? Но почему-то на глаза наворачиваются слёзы, и Гермиона снова ощущает себя дрянью.

Она не имеет никакого права требовать от Гарри продолжения их встреч! Наоборот, это она давно должна была прекратить их.

— Гермиона.

Она снова вздрагивает и с трудом удерживает стаканчик с кофе в ослабевших пальцах.

— Что?

Гарри долго смотрит на неё, склонив голову к левому плечу, а потом улыбается. Яркой и, до боли где-то между рёбер, знакомой улыбкой, которой она так давно не видела на его лице.

— Пойдём домой? — просто предлагает он, протягивая ей руку.

Гермиона смотрит на его покрасневшие от холода пальцы, на тонкие нити шрамов, сейчас не складывающихся в жуткий приказ-повеление сумасшедшей старой жабы Амбридж, и словно во сне медленно вкладывает свою руку в его.

— Домой? — переспрашивает с недоверием и надеждой одновременно, напоминая самой себе маленького ребёнка.

— Домой, — соглашается Гарри, улыбаясь, и неожиданно выглянувший из-за разошедшихся туч солнечный луч освещает его лицо.

Гермиона моргает и, порывисто поддавшись вперёд, впервые целует его днём, ощущая на своих губах вкус солнца, кофе и любви.