«Под кожей»

Гришу сажают. На год. За убийство. Ты знала, что рано или поздно это может произойти, но когда его действительно забрали — всё оборвалось.

Ты будто осталась в чёрной пустоте. Без опоры, без плана. Без Гриши. Он пишет тебе письма — настоящие, от руки. Иногда сухие, иногда тёплые, а иногда с надрывом: «Ты ведь дождёшься, да?»

Но ты не знаешь. Потому что снаружи начинается другой ад. СМИ узнают, кто ты. Твоя фотография — с той самой одной публикации в Инстаграме — разлетелась по всем таблоидам.Тебя ловят у подъезда, задают вопросы, вырываются на крыльцо твоей квартиры.

Ты быстро удаляешь страницы. Блокируешь всё. Закрываешься. Даже от подруг.

Ты больше не Амелия. Ты — «девушка убийцы».Ты — «та, что с ним».Ты — объект.

Целый год ты живёшь как призрак. Работаешь дистанционно, носишь капюшон даже в лифте. Мир сужается до стен. Никому не говоришь, как по ночам дрожишь от тревоги.

А потом он возвращается. Как ни в чём не бывало.

Гриша.Твой Гриша. Сильнее, чуть моложе, с другим взглядом. Словно его в колонии перепрошили.

Он забирает тебя. С вещами. Без вопросов.— «Поехали к родителям, надо обнулиться».Ты киваешь, потому что уже не можешь принимать решения.

Дом его родителей — красивый, тёплый, уютный. Но его мать — это совсем другое. С первого взгляда ты ей не понравилась. Сначала она просто холодно общается. А потом:— «Принеси полотенце».— «Помой посуду, Амелия, не будь дурой».— «Ты же молодая, шевелись».

Ты стираешь, готовишь, убираешь. Как будто ты тут не гость, а домработница. А он?.. Он замечает. Но молчит. Просто сидит в кресле и курит. Смотрит в одну точку.

Ты ждёшь, что он встанет и скажет: «Мама, хорош, ты чё, охуела?»

Но он ничего не говорит.

Ты снова чувствуешь себя одной.

Ты стоишь у окна в их доме, укутавшись в плед, пьёшь остывший чай. Внутри пустота, в голове шум. Ты просто не выдержала — и уехала. Не хотела устраивать сцен, не хотела быть той, кто жалуется. Но сколько можно? Его мама реально принимала тебя за бесплатную рабочую силу, хотя в доме бегают две домработницы в одинаковых фартуках и с выученными фразами. "Принеси-убери", "Переутюжь", "Ты же всё равно ничем не занята" — будто ножами по коже.

Гриша не защитил. Просто промямлил:— Ну ты пойми, ей тяжело... она женщина в возрасте, ей сложно принять новое.

А тебе, сука, не тяжело?

Ты не закатила истерику. Просто вызвала такси и уехала. Спокойно. Молча. Со сжатыми зубами.

На следующий день...Грохот двери. Он влетает в квартиру, как буря. Бросает ключи об стену. Смотрит на тебя взглядом, от которого хочется исчезнуть.

— Ты охуела? — рычит. — Просто свалила, как будто я тебе чужой?

Ты отодвигаешься от стола, встаёшь, пытаешься что-то объяснить, но он не слушает.

— Я там твою мать защищал, когда она твои таблетки искала по всем ящикам. Я там, блядь, маму свою пытаюсь угомонить, а ты — в такси и съебалась?

Ты не кричишь. Просто смотришь на него и тихо говоришь:

— Потому что я тебе не важна. Потому что, когда на меня давят, ты молчишь. Как будто я — декорация в твоей жизни.

Гриша закуривает, ходит кругами. Потом резко подходит к тебе.

— Ты у меня под кожей, Амелия, — шепчет. — Но, сука, если ты ещё раз вот так просто уйдёшь — я тебя выдерну из любой дыры, понялa?

Ты не боишься. Устала бояться.Ты просто смотришь в его глаза. И молчишь.