Глава 3:Трещины во льду

Архив №3 пах не просто пылью, а вековым пренебрежением и тайнами, запертыми в картонных коробах. Алиса Воронцова сидела за тяжелым дубовым столом ровно в 14:55. Ее ноутбук, блокнот с идеальными колонками для заметок, три ручки разного цвета и папка с кейсом «Старлайт против Мегаполиса» были выстроены по линейке. Ее крепость. Время текло с ледяной медлительностью. 14:57. 14:58. Каждая секунда отстукивалась в висках гулким эхом. Опоздание. Уже нарушение протокола. Саботаж.

И вот он ворвался. В 15:01 как ураган, запыхавшийся, роняющий рюкзак, с темно-русыми кудрями, взъерошенными до состояния птичьего гнезда. Он замер в дверях, весь - воплощение хаотичной энергии, нарушающей священную тишину архива. И она посмотрела на него. Не просто взглянула. Она выстрелила в него всем своим накопленным за день, нет, за годы, леденящим презрением. Ярость была настолько плотной, что слова казались излишними. Пусть он прочитает ее в ее глазах. Пусть почувствует, как его непрофессионализм режет по живому.

Он сглотнул под ее взглядом, неловко поднял рюкзак. "Воронцова, я..." - начал он, голос хриплый от бега.

"Садитесь, Демидов," - ее собственный голос прозвучал ровно, как лезвие гильотины. - "Ваши оправдания мне неинтересны. У нас есть ровно три минуты, чтобы выработать стратегию, прежде чем мы потеряем драгоценное время, которое вы уже успели украсть." Она отодвинула в его сторону копию плана работы, который составила за время ожидания. Часовая разбивка на следующие три дня. Система поиска. Приоритетные фонды.

Он опустился на стул напротив, с шумом выдохнув. Его взгляд скользнул по плану. "Три дня только на университетский архив? Воронцова, тут сотни коробок! Мы утонем!"

"Методичность, Демидов," - она не подняла глаз от своего экрана, открывая сканы первых документов по делу. - "Система исключает дублирование и повышает шансы на успех. В отличие от хаотичного метания, на котором, как я подозреваю, построена вся ваша жизнь."

Он фыркнул, но не стал спорить. К ее удивлению, он достал ноутбук - дорогой, ультрабук - и открыл файл. Не папку с разрозненными заметками, как она ожидала, а структурированную базу данных с гиперссылками. "Методичность - это замечательно," - произнес он, его пальцы застучали по клавиатуре с непривычной для него сосредоточенностью. - "Но иногда ключ лежит не там, где его ищут по инструкции, а там, куда его засунули от безысходности. Я пробежался по биографиям ключевых фигурантов дела утром. Один из менеджеров "Старлайта", Петренко, увлекался историей города. И не просто увлекался - спонсировал краеведческий кружок. Его личный фонд."

Алиса замерла. Петренко... Да, второстепенная фигура, проходная в основном деле. Его увлечения не фигурировали ни в одном отчете. "И?" - спросила она, стараясь сохранить ледяной тон, но внутри что-то дрогнуло. Интуиция? Нет, наверное, просто попытка оправдать свою лень.

"И," - Марк щелкнул мышкой, выводя на экран опись фонда "Краеведческое общество "Наследие"". - "Фонд №187. Не относящийся напрямую к банковским делам. Поэтому его никто не смотрел. Но если Петренко что-то прятал... Где лучше, чем среди бумаг своего хобби?" Он посмотрел на нее. В его карих глазах не было обычной насмешки. Была азартная искра охотника. Знакомая искра. Та, что иногда вспыхивала в ней самой при виде сложной головоломки.

Она сжала губы. Его подход был антинаучным. Рискованным. Основанным на догадке. Но... логичным. "Фонд №187 не входит в мой приоритетный список," - сказала она, но уже без прежней бесповоротности. - "Мы следуем плану. Если к концу дня в приоритетных фондах ничего не найдем..." - она не договорила. Сама мысль о том, чтобы уступить ему, была как нож в сердце.

"Договорились," - неожиданно легко согласился он, возвращаясь к своей базе данных. - "Но параллельно я все же гляну опись 187-го. На всякий пожарный." Он улыбнулся, но не той своей вызывающей улыбкой, а короткой, деловой. Она отвела взгляд, чувствуя странное раздражение. Почему он не спорит? Почему не дурачится?

Работа закипела. Вернее, закипела она. Марк погрузился в свой ноутбук, изредка делая короткие заметки, его пальцы иногда нервно теребили непослушный локон у виска. Тишину нарушал только скрежет ее пера по бумаге, щелчки клавиатуры и его... дыхание. Оно было слишком громким. Слишком близким. Она ловила себя на том, что отслеживает его движения краем глаза: как он наклоняется к экрану, как чешет затылок, как его рука тянется к термокружке с кофе (который он, к ее ужасу, принес с собой в святилище архива!).

Они почти не разговаривали. Она задавала уточняющий вопрос по документу - он отвечал кратко, по делу, иногда предлагая неочевидную трактовку термина или ссылку на смежный закон. Он был... компетентен.Не просто нахально умен, а глубоко разбирался в корпоративном праве, в тонкостях финансовых махинаций. Его комментарии были острыми, иногда циничными, но попадали в точку. Это бесило ее еще больше, чем его обычная дурашливость. Потому что разрушало образ. Образ беспринципного шарлотана, за которым она пряталась все эти годы.

Около пяти часов его телефон тихо завибрил. Он взглянул на экран - и все его тело напряглось. Маска деловитости мгновенно сползла, сменившись голой тревогой. Он вскочил. "Извините, мне нужно... это срочно." Голос сорвался. Он почти выбежал из зала, торопливо прижимая телефон к уху. "Лиза? Что случилось? Дыши, говори медленнее..."

Лиза. Сестра. Тень, мелькнувшая в разговоре с Игорем в ее мыслях (она случайно подслушала их вчера в коридоре). Алиса осталась одна за столом. Тишина архива, прежде успокаивающая, теперь давила. На столе Марка остался открытый ноутбук, термокружка, листок с какими-то каракулями. И опись фонда №187. Та самая, "неприоритетная".

Ее пальцы сами потянулись к клавиатуре его ноутбука. Это было нарушением. Грубейшим. Но... любопытство? Профессиональный интерес? Желание доказать, что его авантюрная идея - бред? Она открыла вкладку с электронной описью фонда. Листала. Сухие названия: "Протоколы заседаний...", "Переписка с городской управой...", "Фотографии старого района...". Ничего. Абсолютно ничего, связанного с "Старлайтом" или Петренко в профессиональном ключе.

Вот и все. Ожидаемо. Она уже хотела закрыть вкладку, когда ее взгляд упал на последнюю строку: "Личный дневник В.А. Петренко (черновики, заметки). 1987-1991 гг. Коробка №17".

Дневник. Личные заметки менеджера "Старлайта" в период, непосредственно предшествующий скандалу. Не официальный документ. Не улика. Но... возможный ключ. Возможное окно в мотивацию, в скрытые страхи, в неофициальные разговоры. То, что никогда не попало бы в судебные протоколы.

Сердце Алисы Воронцовой, обычно закованное в лед, сделало нечто невероятное. Оно стукнуло с такой силой, что отозвалось в висках. Не триумфом. Смущением. Потому что Демидов... был прав. Его интуитивный бросок в сторону хобби оказался потенциально верным.

Она услышала шаги. Он возвращался. Лицо было бледным, глаза потухшими. Тень под ними казалась глубже. Он молча сел, не глядя на нее, запустил руку в волосы и сжал их, как будто пытаясь выдавить боль.

"Все в порядке?" - спросила она. Голос прозвучал тише, чем она планировала. Менее резко. Почти... нейтрально.

Он вздрогнул, поднял на нее глаза. В них было удивление и усталая пустота. "Да... то есть нет. Сестра. Осложнения после процедуры. Но... справились." Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от темы. "Вы что-то нашли?"

Алиса посмотрела на экран его ноутбука, на строку с дневником Петренко. На свой безупречный план, который не предусматривал этой коробки. На него - измотанного, уязвимого, но не сломленного. Она ощутила трещину. Небольшую, но глубокую. Трещину в ее ледяной броне неприятия.

"Демидов," - она произнесла его фамилию, и в голосе не было прежнего ледяного скрежета. - "Ваша идея с фондом Петренко... не лишена смысла." Она указала на строку в описи. "Коробка №17. Личный дневник. Его нужно посмотреть в первую очередь завтра. Вместе."

Он посмотрел на экран, потом на нее. Усталость в его глазах на мгновение сменилась искоркой удивления, а затем - слабым подобием его обычной, но теперь какой-то... искренней улыбки. "Значит, план меняется, Воронцова?"

Она не ответила. Она уже смотрела на свой безупречный список приоритетов и мысленно перечеркивала первый пункт. Это был акт вандализма. Против ее собственных правил. Против ее порядка. Но почему-то на душе стало... не легче. Сложнее. Теплее? Нет, не тепло. Просто лед перестал быть таким монолитным. И это было страшнее любой ярости.

***********

Шаги Алисы по мраморному полу холла их дома отдавались гулким эхом в абсолютной тишине. «Особняк Воронцовых» - так иронично называли эту холодную, безупречно оформленную в стиле минимализма резиденцию ее отца. Не дом. Музей ее достижений и его амбиций. Сегодня каждый звук ее каблуков казался ей слишком громким, почти предательским. В кармане пальто беззвучно вибрировал телефон - сообщение от Мии: «Как первый день в аду? Выжила? Шлю лучи силы!» Алиса не ответила. Как описать то, что произошло? Как рассказать о трещине во льду, которая теперь пульсировала где-то глубоко внутри, сбивая привычный ритм?

Она сняла пальто, аккуратно повесила его, поправила невидимую складку. Порядок. Ей нужен был порядок. Хотя бы внешний. Хотя бы здесь.

«Алиса.» Голос прозвучал из кабинета. Низкий, ровный, лишенный интонаций, как диктовка судебного решения. Голос судьи Константина Воронцова.

Она замерла, сердце на мгновение сжалось в ледяной комок. Не сейчас. Не после этого дня. Но бежать было некуда. Она прошла в кабинет.

Он сидел за массивным дубовым столом, освещенный единственной лампой с зеленым абажуром. Свет выхватывал строгие черты лица, седые виски, безупречный узел галстука. Перед ним лежала стопка бумаг, но он не читал. Он смотрел на нее. Взгляд - острый, сканирующий, как рентген.

«Садись,» - сказал он. Не предложение. Приказ.

Она села на жесткий стул напротив, спина автоматически выпрямилась до струны. Руки легли на колени. Идеальная осанка. Идеальная покорность.

«Я говорил с Широковым.» Первая фраза обрушилась, как приговор. - «Он рассказал о... новаторской инициативе «Корвуса». О твоем новом партнере.»

В его голосе, когда он произнес «партнере», прозвучало то же леденящее презрение, что и у нее утром. Но усиленное многолетней властностью и абсолютной уверенностью в своей правоте.

«Да, отец,» - ответила Алиса. Голос звучал ровно, но внутри все сжалось. Он знает. Он все знает.

«Демидов.» Он произнес фамилию так, будто это было название редкой и крайне заразной болезни. «Марк Демидов. Сын того самого Демидова, который развалил «Северстальфинанс»? Или его племянник? Неважно. Суть не меняется. Отбросы. Карьеристы без роду без племени, готовые продать мать родную за копейку.»

Алиса молчала. Что она могла сказать? Защищать Демидова? Перед отцом? Это было немыслимо. Но и молчаливо соглашаться со всей этой ядовитой тирадой... Сегодня это резало по-новому. Она вспомнила его сосредоточенное лицо за ноутбуком, его быстрые, точные комментарии, искорку азарта в глазах при упоминании фонда Петренко. И... тень боли, когда он говорил о сестре.

«Ты понимаешь, что это значит?» - голос отца стал жестче, как наждачная бумага. - «Это не просто партнерство. Это твоя репутация. Репутация нашей семьи. Воронцовы не ассоциируются с такими... элементами.»

«Это вынужденная мера, отец,» - наконец проговорила она, глядя куда-то в точку над его левым плечом. - «Правила конкурса...»

«Правила!» - он резко ударил ладонью по столу. Зазвенели стекла в витрине с наградами. Алиса вздрогнула. - «Правила пишутся для слабых! Для тех, кто не умеет влиять! Я говорил Широкову - это неприемлемо! Связывать мою дочь с этим проходимцем! Но он уперся: «Корвус» наблюдает, правила едины для всех». Чушь!»

Он встал, прошелся по кабинету. Его тень, огромная и грозная, металась по стенам. «Ты должна понять одну вещь, Алиса. Ты не просто участвуешь в конкурсе. Ты представляешь фамилию Воронцовых. Каждое твое действие, каждое твое слово, каждый твой сосед по столу - все это оценивается. И Демидов...» - он остановился перед ней, его тень накрыла ее целиком, - «...это клеймо. Клеймо на тебе. На мне. На нашей репутации.»

Он наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло дорогим коньяком и холодной яростью. «Ты сильная. Умная. Настоящая Воронцова. Но тебя могут сломать. Сломать через ассоциации. Через сплетни. Через то, что ты вынуждена делить пространство, воздух, время с этим... хаосом. Он - твоя слабость сейчас. Самая большая угроза не твоему проекту, а твоему будущему. Твоему месту в «Корвусе». Твоему месту здесь.»

Слова падали, как удары молота. «Клеймо». «Угроза». «Слабость». Каждое - вонзалось в ту самую трещину, что образовалась сегодня. Разрывало ее шире. Она чувствовала, как лед внутри начинает крошиться, обнажая что-то уязвимое и болезненное.

«Я не позволю ему повлиять на меня, отец,» - выдохнула она. Голос дрогнул. Проклятие. Она не хотела, чтобы он это слышал.

«Не позволишь?» - он усмехнулся, коротко и безжалостно. - «Он уже влияет. Я вижу это. Вижу твои глаза. Вижу эту... нервозность. Он уже занес грязь в твой мир, Алиса. В наш мир.»

Он выпрямился, отступил на шаг. «Работай с ним. Выполни этот дурацкий квест. Но помни: он - инструмент. Опасный, нечистоплотный инструмент. Используй его знания, если они есть. Выжми из него все, что можно для победы. Но держи дистанцию. Железную. Не дай ему ни шанса приблизиться. Ни физически, ни...» - он сделал паузу, его взгляд пронзил ее насквозь, - «...ни ментально. Ты - Воронцова. Ты выше этого. Ты должна быть выше.»

Он повернулся к окну, спиной к ней. Знак окончания аудиенции. Знак того, что ее вина за сам факт партнерства с Демидовым доказана, а приговор вынесен: Исправиться. Или разочаровать.

«Да, отец,» - прошептала Алиса. Голос был чужим. Она встала, движения скованные, как у автомата. Выходя из кабинета, она почувствовала, как по спине ползет холодный пот.

В своей комнате - безупречно белой, стерильной, как операционная - она заперла дверь. Прислонилась к ней спиной. Дыхание сбилось. Перед глазами стояли то пронзительные карие глаза Марка в момент азартной догадки, то ледяные глаза отца, полные презрения и предупреждения. "Он - твоя слабость". "Он - угроза". "Клеймо".

Она подошла к зеркалу. Лицо было бледным, глаза - слишком большими, с тенью той самой «нервозности», что заметил отец. Она видела Воронцову. Но видела ли она себя? Ту, что сегодня в архиве добровольно изменила план? Ту, что почувствовала укол... чего? Сожаления? Любопытства?.. при виде его боли?

Она резко отвернулась от зеркала. Ее пальцы сжались в кулаки. Отец был прав. Демидов был хаосом. Инфекцией. Он проникал не только в ее рабочий график, но и в ее мысли. В ее чувства. Разрушал ее безупречную систему изнутри.

«Держи дистанцию. Железную,» - эхом прозвучал отцовский приказ в голове.

Она подошла к столу, где лежал ее блокнот с планом работы. Тот самый план, где она перечеркнула первый пункт. Где уступила его интуиции. Символ слабости. Символ влияния хаоса.

Алиса Воронцова взяла новый лист бумаги. Чистый, безупречный. Ее рука, твердая и решительная, вывела заголовок: «Стратегия работы с Демидовым М. (Проект «Старлайт»). Принципы взаимодействия.»

Под ним, четко, как статьи уголовного кодекса, она начала писать:1. Только рабочие темы. Личные разговоры, наводящие вопросы, комментарии не по делу - немедленно пресекать.2. Физическая дистанция - не менее 1 метра. Никаких совместных просмотров одного документа за одним столом. При необходимости - использовать копии.3. Жесткий контроль времени. Начало и окончание работы строго по графику. Опоздания недопустимы.4. Эмоции под запретом. Раздражение, гнев, удивление, тем более... жалость - не демонстрировать. Только профессиональная холодность.5. Его личная жизнь/проблемы - не существуют. Не интересоваться, не комментировать, не реагировать.6. Оценка его идей - только через призму фактов и логики. Интуиция не является аргументом. Доказательства - единственная валюта.

Она писала, выжигая слова на бумаге, как бы выжигая из себя все следы сегодняшнего смятения, всю опасную теплоту, что пыталась просочиться сквозь трещины. Каждый пункт был кирпичом в новой, еще более высокой и неприступной стене. Стене между ней и хаосом. Между ней и Марком Демидовым.

Дойдя до конца, она поставила точку с такой силой, что кончик ручки сломался, оставив на бумаге маленькую чернильную кляксу. Идеальный лист был осквернен. Как и ее день.

Она откинулась на спинку стула, глядя на свой новый манифест. Он должен был вернуть контроль. Вернуть порядок. Вернуть ее в привычную ледяную крепость неприятия.

Но почему тогда внутри, под слоем намертво застывающего льда, все еще тлел тот странный, тревожный уголек? Уголек, который напоминал ей не о презрении, а о дневнике Петренко в коробке №17? И о том, как искра азарта в карих глазах на мгновение сделала хаос... почти привлекательным?

Алиса резко погасила свет. В темноте было проще. В темноте можно было делать вид, что трещин нет. Что лед по-прежнему монолитен. И что завтра она сможет смотреть на Демидова так же, как в первый день - с чистой, беспримесной ненавистью. Как и велел отец. Как и должно быть.

Но тихий голосок внутри, тот самый, что сегодня заставил ее перечеркнуть план, шептал: Слишком поздно, Алиса. Трещина уже есть. И завтра ты снова увидишь его не только врагом...