Глава 26: Акт неповиновения

Утро было тихим. Моника спустилась вниз, натянув на себя длинную футболку. В столовой пахло кофе и свежей выпечкой. За столом, спиной к ней, сидел Ламин. Его поза была неестественно прямой, плечи напряжены. Он не ел, а лишь медленно вращал в пальцах полную чашку, его взгляд был устремлён в одну точку на скатерти.

Девушка подошла к столу, стараясь, чтобы её шаги были бесшумными.

— Всё в порядке? — аккуратно спросила она, опускаясь на стул напротив.

Он медленно поднял на неё глаза. В них не было её любимой нежности — лишь серая, утомлённая настороженность.

— Хотел спросить у тебя то же самое, — его голос прозвучал низко и без эмоций.

Дамиба приподняла брови, наливая себе кофе. Рука её не дрожала, и это маленькое достижение почему-то казалось важным.

— О чём ты?

Парень отставил чашку с тихим.

— Вчера вечером. Ты не пришла, — в его словах висело немое обвинение. — А когда я попытался подойти к тебе... дверь была закрыта. На ключ. В чем дело?

Моника замерла с кофейником в руке. Искреннее, неподдельное удивление отразилось на её лице.

— Закрыта?.. — она повторила, медленно ставя его на стол. — Ламин, вечером мне... Фарук заговорил зубы. О чём-то бесконечном и неважном. Я еле дождалась, когда он свалит, и просто рухнула в кровать. Я даже не помню, как уснула, — она покачала головой, её взгляд стал серьёзным. — Утром дверь была открыта. По крайней мере, я ничего с ней не делала.

Они смотрели друг на друга через стол, и тишина между ними наполнилась новым, леденящим смыслом. Если не она закрыла дверь... и не он...

Ямаль медленно откинулся на спинку стула. Его пальцы сжались в кулаки на столешнице, костяшки побелели.

— Он, — прошептал он, и в этом одном слове была вся горечь и злость. — Это он. Он пытался не дать нам проникнуть в комнаты друг друга.

Моника почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она вспомнила вчерашний вечер — как Фарук мастерски затянул разговор, как убаюкивал её скучными темами, пока она не сдалась и не легла спать. Это не было случайностью. Это был продуманный ход.

— Он... он говорил со мной о контрацепции, — тихо, почти стыдливо, выдохнула она. — В машине. Прямо, без прикрас. Потом вечером... этот разговор... и теперь дверь...

Она посмотрела на Ламина, и в её глазах читался не столько страх, сколько жгучее, унизительное осознание тотального контроля.

Парень резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. Он прошёлся по кухне, проводя рукой по волосам.

— Чёрт возьми, — выругался Ямаль. — Он что, будет теперь каждую ночь дежурить у наших дверей? Проверять замки? Это же... это же безумие!

Он остановился напротив неё, опершись руками о стол. Его лицо было близко к её лицу, и в его глазах горел знакомый, опасный огонь.

— Это глупо, — произнёс Ламин. — Он может не пускать нас по ночам друг к другу, но это не помешает мне отыметь тебя прямо на этом столе, пока он на работе.

Слова повисли в воздухе, грубые, животные, лишённые всякой романтики. Они ударили по Монике с физической силой, от которой у неё перехватило дыхание. Она резко распахнула глаза, инстинктивно прикусив нижнюю губу до боли.

И вдруг... внизу, глубоко в животе, что-то ёкнуло и вспыхнуло. Не страх. Не возмущение. А внезапная, дикая волна желания, такая острая и неожиданная, что она непроизвольно сжала бёдра. Этот образ — он, она, этот холодный кухонный стол — пронзил её насквозь, заставив забыть и про Фарука, и про замки, и про всё на свете.

Она увидела, как изменился его взгляд. Ярость в его глазах сменилась чем-то тёмным. Он увидел её реакцию — внезапный румянец на щеках, расширенные зрачки, короткий, прерывистый вздох.

— Ламин... — её голос прозвучал хрипло, это было больше похоже на стон.

Он не двигался, продолжая смотреть на неё с той же гипнотизирующей, опасной интенсивностью.

— Что? — он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её губ. — Он может пытаться контролировать всё, что угодно. Но это... — он провёл языком по губе. — Здесь он бессилен.

Ямаль выпрямился.

— Ешь свой завтрак, — тихо сказал он, и в его голосе снова появились знакомые властные нотки. — Пока есть возможность.

Брюнетка сидела, словно парализованная, не в силах пошевелиться. Его слова, грубые и похабные, продолжали звучать у неё в голове, раскаляя кровь и сводя с ума. Она сжала ноги так сильно, что мышцы задрожали от напряжения. Тонкая ткань футболки внезапно казалась невыносимо грубой; каждое движение ткани отзывалось мучительной сладкой болью где-то глубоко внутри. Это было невыносимо и пьяняще одновременно.

Она не смогла сдержать тихого, сдавленного стона, когда её бёдра непроизвольно дёрнулись, пытаясь усилить это мучительное давление. Она видела, как взгляд Ламина затуманился, как его собственное дыхание стало прерывистым. Он видел её борьбу, её потерю контроля, и это казалось сводило с ума его самого.

Ламин медленно, не отрывая от неё глаз, провёл языком по сухим губам.

А она чувствовала себя побеждённой, полностью принадлежащей ему в этот момент, даже не прикоснувшись к мужскому телу.

***

«Сначала был только звук прерывистого, тяжёлого дыхания. Камера тряслась, будто её установили на неустойчивую поверхность. Потом в кадре появилось лицо. Беатрис. Её глаза были красными от слёз, кожа — бледной, почти прозрачной. Она смотрела прямо в объектив, и её взгляд был пугающе пустым.

— Я просто... я так устала, — её голос сорвался на хриплый шёпот. Слёзы беззвучно текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки. — Постоянно бояться. Просыпаться с этим комом в горле. Ложиться спать и молиться, чтобы просто уснуть и ничего не чувствовать.

Она провела рукой по лицу, её пальцы дрожали.

— Каждый день... это как надевать маску. Улыбаться, когда внутри всё разрывается. Делать вид, что всё в порядке. А оно не в порядке! — её голос внезапно сорвался на крик, полный отчаяния и боли. Она снова замолчала, тяжело дыша. — Я больше не могу. Я не могу так жить. Это не жизнь. Это ад.

Она замолчала, уставившись в пространство перед собой. В её глазах читалась такая бездонная тоска, что смотреть было невыносимо.

— Просто... пусть это всё закончится, — прошептала она в последний раз, и видео резко оборвалось.»

Тишину в школьной библиотеке, куда они сбежали на перемене, разорвал приглушённый звук из наушников Лусии. Моника, сидевшая напротив, видела, как лицо подруги постепенно теряет краски, а глаза наполняются ужасом. Она сама только что посмотрела это видео на своём телефоне, и ледяная тяжесть до сих пор сковывала её изнутри.

Они были не одни. По всей библиотеке, в укромных уголках коридоров, в пустых классах — повсюду ученики «Пиа де Саррии» сгрудились вокруг экранов. Шёпот нарастал с каждой минутой. Кто-то плакал, кто-то, бледный, молча уставился в стену, кто-то уже вовсю спорил, пытаясь осмыслить неосмыслимое.

— Это же... это ничего не даёт, — тихо, почти бесчувственно произнесла Моника, вынимая из уха один наушник. — Ни имён, ни причин. Только то, что ей было... невыносимо плохо.

Лусия молча кивнула, вытирая ладонью щёку.

— Но это же что-то значит, да? — её голос дрожал. — Она же не просто так это записала. Она хотела, чтобы мы это увидели. Чтобы все увидели.

— Чтобы все увидели, как она страдала? — Дамиба покачала головой, чувствуя, как в груди закипает горькая, беспомощная злость. — Это какая-то жуткая исповедь. Но она ничего не объясняет! Кто довёл её до этого? Почему она не попросила помощи?

— Может, она просила, — хрипло прошептала шатенка. — Может, просто никто не услышал. Или не захотел услышать.

Они замолчали, каждая погружённая в свои мысли. Видео не давало ответов. Оно лишь обнажало ничем не прикрытую боль, которая была страшнее любой разгадки. Оно заставляло каждого задавать себе неудобные вопросы: а я видел? а я слышал? а я мог что-то сделать?

— Все теперь будут говорить, что видели, что что-то подозревали, — с горькой усмешкой сказала Моника. — Все станут вдруг экспертами по её жизни. Будут спекулировать, строить теории...

— А мы? — перебила её Лусия. — Мы что будем делать?

Брюнетка посмотрела в окно на серое небо. Видео Беатрис не давало ответов, но навсегда стирало возможность делать вид, что ничего не произошло.

— Я говорила с Алекс, — тихо произнесла она.

Подруга резко подняла на неё глаза, в которых читалось недоумение и ожидание.

— И?

— И... — Моника вздохнула, выбирая слова. — Не думаю, что именно она довела Беатрис до этого.

Лусия отшатнулась, будто её ударили.

— Почему? Это же Алекс! — её шёпот стал громче. — Всё и так тут очевидно!

— Очевидно, — спокойно согласилась Дамиба. — Алекс не чувствует ни вины, ни горя. Для неё Беатрис была настолько незначительной, что её смерть не оставила даже царапины, — она покачала головой, её собственные слова звучали ей же чудовищно. — Чтобы сломать человека, нужно хотя бы замечать его существование. Алекс же... она её просто не видела. Ты не можешь специально довести до самоубийства того, кого для тебя попросту не существует.

Она замолчала, давая подруге переварить эту леденящую мысль. Пустота Падильи была страшнее любой жестокости. Жестокость — это всё же эмоция, признак вовлечённости. А это... это было ничто.

— Так кто же тогда? — прошептала шатенка.

— Не знаю, — честно ответила Моника. — Но что-то подсказывает мне, что настоящая причина где-то глубже.

Тишину между ними внезапно разорвал мелодичный звонок. На экране телефона Лусии вспыхнуло уведомление:

«Эктор котик <3».

Моника медленно приподняла брови.

— И давно он стал «котиком»? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, уставшая усмешка.

Шатенка покраснела, потупив взгляд, но на её губах играла смущённая, неловкая улыбка.

— Ну... мы... мы очень много общаемся в последнее время, — она заерзала на стуле. — Периодически гуляем. А вчера... — она замолчала, и румянец на её щеках стал ещё ярче. — Вчера... мы поцеловались.

Дамиба приоткрыла рот, её глаза округлились от искреннего, хоть и запоздалого удивления.

— И... — она сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями. — И скоро ты собиралась мне об этом сказать? Или я должна была сама догадаться по этим вот... — она сделала жест в сторону телефона. — Сладким прозвищам?

Лусия сжала плечи, изображая виноватый вид.

— Ну прости! — взмолилась она. — Со всей этой... историей... с Беатрис... было как-то не до романтики. Да и как-то неловко было говорить о своём счастье, когда... — её голос дрогнул, и она махнула рукой, не в силах договорить.

Брюнетка смотрела на подругу — на её сияющие, несмотря на смущение, глаза, на эту лёгкую улыбку, которая, казалось, не угасала на её лице. И в её собственной груди, сжатой тисками горя и тревоги, на мгновение потеплело. В этом безумном, жестоком мире всё ещё оставалось место для чего-то простого и светлого. Для первых поцелуев, для глупых прозвищ, для смущённых улыбок.

— Ладно, прощаю, — сдалась Моника, и на её губах тоже появилась слабая улыбка. — Но от подробностей ты не отделаешься. Все. До последней.

— Конечно! — воскликнула Лусия. Она подхватила брюнетку под локоть и потащила за собой в сторону класса. — Представляешь, мы с тобой теперь как две подружки-героини из какого-нибудь дурацкого ромкома! Отхватили двух друзей-красавцев! Ну, я своего отхватила, а ты своего... ну, ты поняла! — она звонко рассмеялась, сжимая локоть Моники. — Наша маленькая тайна теперь на четверых! Ну, почти.

Дамиба невольно улыбнулась.

— Да уж, — фыркнула она. — «Отхватили» — это сильно сказано. К моему красавцу пока даже прикоснуться невозможно без риска вызвать сердечный приступ у Фарука.

— Пустяки! — махнула рукой шатенка. — Главное — потенциал! А потенциал у нас, — она сделала значительную паузу. — Ого-го!

Они свернули за угол, направляясь к кабинету литературы. Они были так увлечены своим заговором, что не заметили, как из-за одного из массивных дубовых стеллажей с пыльными книгами за ними пристально наблюдала пара тёмных, неотрывных глаз.

Наблюдатель не двигался, сливаясь с тенями. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он следил за тем, как две фигуры скрываются в дверном проёме класса. Только когда дверь закрылась, глаза сузились, а губы сжались. Затем фигура бесшумно отступила обратно вглубь библиотеки, исчезнув так же незаметно, как и появилась.

***

Моника лежала на диване, уткнувшись в телефон, но не видя его. Из соседней комнаты доносился ровный, навязчивый стук мяча о стену. Ламин тренировался. Она скользила пальцем по экрану, но мысли были далеко.

Стук внезапно прекратился.

Тишина стала слышна, и девушка почувствовала его взгляд на себе — тяжелый, горячий. Ламин стоял в дверном проёме, опёршись о косяк. Мяч замер в его руке. Он не моргал, просто смотрел на неё. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них горел тот самый огонь, от которого у неё перехватывало дыхание.

Он медленно, не спеша, пересёк комнату, не сводя с неё глаз. Его взгляд был физическим прикосновением, он обжигал кожу. Парень опустился на диван рядом так, что пружины прогнулись, а её тело непроизвольно качнулось в его сторону.

Его горячее бедро вплотную прижалось к её ноге. Сквозь тонкую ткань её пижамных штанов она чувствовала каждую мышцу, каждую линию его тела. Он повернулся к ней, его колено теперь тоже касалось её, и он наклонился чуть ближе, как будто чтобы лучше рассмотреть экран её телефона. Его дыхание обожгло её щёку.

— Что смотришь? — его голос был хриплым.

Она не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него, чувствуя, как по всему её телу бегут мурашки, а внизу живота завязывается тугой, горячий узел. Она видела, как его взгляд скользнул с экрана на её губы, и её собственные сами собой приоткрылись в немом приглашении.

И в этот самый момент, будто на сцене по сигналу, в дверях возник Фарук.

Всё напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Ямаль не отпрянул, но всё его тело мгновенно окаменело. Тепло, исходящее от него, сменилось ледяным напряжением, которое Дамиба так сильно ненавидела.

— Мони, — голос мужчины был ровным. — Свет в твоей комнате. Выключи.

Она оторвала взгляд от Ламина, чувствуя, как её щёки пылают. Фарук смотрел на них обоих, и в его глазах не было ни вопроса, ни удивления — лишь холодная констатация факта.

Она молча поднялась; её ноги были ватными. Пройти мимо него было пыткой. Ей хотелось сказать, что излишнее использование электроэнергии при их финансовом состоянии не является проблемой, но решила промолчать. Не ей разбрасываться деньгами.

Как только она скрылась на лестнице, Фарук повернулся к парню.

— В гараже тяжелый ящик. Поможешь?

Ямаль медленно поднялся. Его взгляд скользнул на лестницу, потом на отчима. Челюсти сжались.

— Ага, — коротко кивнул он и, отшвырнув мяч в угол, пошёл за Фаруком в гараж.

Когда Моника вернулась, в гостиной никого не было. Тиканье настенных часов казалось невыносимо громким. Она остановилась посреди комнаты, прислушиваясь.

Тишина.

Через несколько минут щёлкнула входная дверь, и в гостиную вошёл Ламин. Один. Он швырнул себя в кресло с таким видом, будто только что тащил мешки с цементом, а не лёгкую картонную коробку. Его брови были сведены к переносице.

— Где Фарук? — спросила Дамиба, хотя уже знала ответ.

— Остался в гараже, — выдохнул он, с силой проведя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него напряжение. — Закрылся. Сказал: «Работы ещё вагон». Ящик, блять, с документами — весит грамм триста, не больше. Мог бы и сам донести. Зачем было меня тащить?

Она села напротив, на краешек дивана, и они молча смотрели друг на друга. В его раздражённых глазах она видела то же самое, что клокотало и у неё внутри — не просто досаду на пустую трату времени, а холодное растущее понимание.

Это не было случайностью. Это был ход. Чёткий, выверенный и абсолютно безупречный с точки зрения логики.

Ламин резко поднялся с кресла. Несколько шагов — и он опустился на диван рядом с ней. Его движение было порывистым, почти грубым. Он не обнял её, а скорее втянул в себя одним движением руки, обвившей её плечи, прижав к своему боку. Это был не жест нежности, а жест собственности, вызова, солидарности против невидимого врага.

Брюнетка на мгновение замерла, затем её тело расслабилось, приняв его тяжесть и тепло. Она позволила голове упасть ему на плечо, уткнувшись носом в ткань его футболки.

— Ну что, — его голос прозвучал прямо над её ухом, низко и с усмешкой. — Как твои успехи в энергосбережении? Внесла неоценимый вклад в семейный бюджет?

Она фыркнула, не открывая глаз.

— Огромный. А ты? Удалось установить мировой рекорд по переносу легчайшего ящика?

— Ящик — фигня, — он провёл свободной рукой по её коже, его пальцы обвили её запястье и легонько сжали. — Меня больше беспокоит наша общая проблема. Похоже, у нас завелся полтергейст. Очень заботливый, кстати. Следит за освещением и моими физическими нагрузками.

— Полтергейст с комплексом бога, — поправила она. — Он создаёт идеальные условия... для нашего идеального отсутствия друг у друга.

Ямаль наклонился ближе, его губы почти коснулись её виска.

— Значит, надо становиться призраками. Исчезать прямо из-под его носа.

— Уже пробовала, — она наконец подняла на него глаза. В её взгляде читалась усталая ирония. — Не сработало. Он чувствует исчезновение материи, как супергерой. Только самый раздражающий в истории.

Он тихо рассмеялся.

— Тогда план «Б». Будем встречаться в его слепой зоне. Где она, по-твоему?

— В его снах, наверное, — Моника закрыла глаза с преувеличенным страданием. — И то не факт. Ему, кажется, и во сне снится, как он расставляет камеры наблюдения.

— Чёрт, — выдохнул Ламин, и его пальцы снова сжали её запястье, на этот раз чуть сильнее. — Значит, остаётся только один вариант.

— Какой? — она приоткрыла один глаз, чтобы взглянуть на него.

— Свести его с ума. Делать всё так открыто, что его голова взорвётся от когнитивного диссонанса. Он же не будет при моей маме или Кейне меня оттаскивать за шиворот от тебя?

— Фарук? — она подняла обе брови. — Ещё как будет. Устроит сцену о морали и семейных ценностях.

Парень застонал и позволил голове упасть на спинку дивана.

— Ты правда умеешь вдохновлять на подвиги. Прямо чувствую, как растёт моя мотивация.

— Я стараюсь, — она потянулась, проводя рукой по груди. — Или ты хотел, чтобы я рисовала нам радужные перспективы?

— Нет, — его рука на её плече сжалась, и он перевернулся, нависнув над ней, загораживая собой свет лампы. Его тень накрыла её целиком. В его глазах уже не было усмешки, только тёмная, усталая серьёзность. — Я хочу, чтобы ты сказала, что мы всё равно это сделаем. Несмотря ни на что.

Моника задержала дыхание, глядя на него снизу вверх. Его напряжение, его злость, его желание — всё это было теперь её, перетекало в неё по единственной точке соприкосновения его ладони с её кожей.

— Мы всё равно это сделаем, — тихо, но чётко повторила она.

Он медленно кивнул, его взгляд упал на её губы.

— Вот и отлично, — прошептал он.

Ладонь Ламина скользнула с её плеча на шею. Его пальцы утонули в её волосах у затылка. Он наклонился, и его губы нашли её губы. Дамиба вцепилась пальцами в его футболку, притягивая его ближе, словно боялась, что его вот-вот оторвут.

И тут из коридора донёсся голос. Громкий, предназначенный для того, чтобы его услышали.

— Да?.. — Фарук говорил по телефону, нарочито чётко выговаривая слова. — А, Эктор. Привет. Кому?.. Ламину? — искусственная пауза. — Сейчас.

Они замерли в поцелуе, как два преступника, застигнутые вспышкой света. Губы ещё соприкасались, дыхание смешалось, но тела уже окаменели.

Через секунду в дверном проёме возник Фарук. Он держал телефон в руке, но экран был тёмным.

— Твой друг снаружи, — произнёс он, его взгляд скользнул по Монике, которая резко отстранилась, и уставился на Ламина. — Говорит, ты ему нужен «срочно по делу», — мужчина сделал воздушные кавычки. — Что за дела в одиннадцать вечера?

Ямаль медленно поднялся с дивана. Его лицо было каменным.

— Не знаю.

— Иди, разберись, — Фарук кивнул в сторону входной двери.

Парень задержал взгляд на Монике. В её широко раскрытых глазах он прочитал не страх, а ту же холодную, кипящую ярость, что пылала и у него в груди. Без слов, одним взглядом, они поняли друг друга.

Он резко развернулся и вышел из гостиной. Ламин распахнул входную дверь. Ночной прохладный воздух ударил ему в лицо. На пороге переминался с ноги на ногу Эктор. Он выглядел смущённым и немного растерянным.

— Чего тебе?

Форт вздрогнул и поднял руки в защитном жесте.

— Полегче, — он усмехнулся. — Фарук час назад написал мне: «Привет, Эктор. Не хочешь зайти вечерком? Ламин скучает», — он пожал плечами, глядя на друга с лёгким недоумением. — Я подумал, что это... типа, приглашение. Очень мило, кстати.

Слова будто окатили парня ледяной водой. Всё внутри него сжалось. Он медленно обернулся и поднял взгляд на освещённое окно кабинета на втором этаже. Фарук не просто мешал им — он предвосхищал их шаги, выстраивал сложные, безупречные обходные манёвры. Он сидел так глубоко в их головах, что теперь дирижировал даже их друзьями.

— Ну да, конечно, — Ямаль с силой выдохнул, с горькой усмешкой закатив глаза. — Соскучился по твоему смазливому личику. Не могу жить без твоего общества, — его голос был полон яда и сарказма.

Эктор нахмурился, наконец понимая, что что-то идёт не так.

— Эй, чувак, я не... Я не знал, что ты не в курсе. Он написал так... естественно.

— О да, — кивнул тот. — Он мастер естественности. Мастер блятского контроля, — он резко повернулся к другу. — Извини, что втянул тебя в это, я сегодня с Моникой. Иди домой. Всё в порядке.

— Ты уверен? — Эктор всё ещё выглядел озадаченным.

— Абсолютно, — Ламин уже отступал назад к двери. Его лицо было мрачным. — Спокойной ночи, Форти, и... извини...

Он захлопнул дверь, не дожидаясь ответа, и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В ушах звенела тишина дома, нарушаемая лишь бешеным стуком его собственного сердца. Он чувствовал себя пешкой. Игрушкой. И самое ужасное было в том, что даже его ярость и сопротивление казались частью чьего-то большого продуманного плана.

***

Моника лежала на кровати, уставившись в потолок. Она испытывала не просто злость, а всепоглощающее чувство унизительной несвободы, которое проникало повсюду.

Её раздражало всё.

Раздражала идеальная, стерильная чистота её комнаты, которую она теперь воспринимала как клетку. Раздражал приглушённый гул голоса Фарука за стеной — вечный звуковой фон её заточения. Раздражала её собственная пижама, будто купленная для кого-то другого, того, кто должен быть «хорошей девочкой».

Но больше всего её бесила причина всего этого. Абсурдная, простая и потому невыносимая причина.

Фарук пытался не дать им заняться сексом.

Не уберечь от ошибок. Не защитить от сплетен. Нет. Он вёл сложную, изощрённую кампанию с единственной тактической целью: предотвратить физическую близость между ней и Ламином.

Он не кричал и не запрещал напрямую. Он действовал тоньше, ядовитее. Он создавал бесконечные, нелепые препятствия. То «забытые» документы в гараже, которые нужно было немедленно перенести. То внезапные лекции об энергосбережении. То «срочные» звонки друзьям Ламина в самый неподходящий момент.

Он не просто стоял у них на пути. Он опутал их жизнь невидимой паутиной мелких, раздражающих правил и случайностей, которые в сумме создавали непроницаемый барьер. Он сделал самую естественную, простую вещь на свете — желание двух людей — чем-то сложным, грязным и запретным.

И это было унизительно. Чувствовать на себе его взгляд, который, казалось, видел их насквозь, который высчитывал каждый их шаг, каждую возможность для уединения, чтобы тут же её уничтожить. Чувствовать, что твоё собственное тело, твои инстинкты стали полем боя в чьей-то безумной игре.

Она с силой повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить крик, который рвался из её горла. Она ненавидела это. Ненавидела его контроль, его маниакальную опеку, его уверенность в том, что он имеет право решать, что им можно, а что нельзя. И больше всего она ненавидела то, что он, чёрт возьми, пока что побеждал.

Дверь в её спальню с громким стуком распахнулась, ударившись о стену. Моника резко подняла голову с подушки. На пороге, очерченный светом из коридора, стоял Ламин. Его грудь тяжело вздымалась, будто он бежал сюда, а в глазах горел знакомый, дикий, решительный огонь.

— Ты как... — начала она, но слова застряли в горле.

Он не ответил. Он чётко, почти механически, направился к её кровати, не сводя с неё взгляда. По пути его рука резко дернулась, и дверь с грохотом захлопнулась. Последовал щелчок — сухой, металлический, окончательный. Замок.

Моника замерла, сердце бешено заколотилось. Он подошёл к кровати, его тень накрыла её. Не говоря ни слова, он опустился на край, пружины жалобно заскрипели под его весом. Его сильные и горячие руки схватили её за плечи, не сжимая, а просто фиксируя на месте, и его губы грубо, без прелюдий, нашли её.

Это был не поцелуй. Это было заявление. Наказание. Акт неповиновения. Его рот двигался властно и требовательно, почти яростно, вырывая у неё воздух, заставляя её голову кружиться. Одна его рука отпустила плечо и впилась ей в волосы у затылка, притягивая её ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними.

Другая рука скользнула вниз. Его пальцы провели по её боку, заставив девушку вздрогнуть, затем легли на её бедро, сжимая его сквозь тонкую ткань пижамы. Ладонь была обжигающе горячей. Он водил ею по её ноге, то усиливая нажим, то ослабляя, и каждый раз, когда его пальцы приближались к самому интимному месту, её живот сжимался от сладкого, мучительного ожидания.

Он оторвался от её губ, чтобы перевести дух, его лоб упёрся в её лоб. Дыхание было тяжёлым, прерывистым.

— Попробуем кое-что. Ты не против?

— Он... не услышит? — выдохнула она, не в силах выдержать это пылающее молчание.

— Пусть слышит, — прохрипел он ей в губы, и его рука под её пижамой рванулась вверх, к её груди.

Его губы снова нашли её, заглушая любой возможный ответ. Всё её тело напряглось, а затем обмякло под его напором. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в её волосы, не отпускали, приковывая к месту, пока другая рука действовала с решительной, почти грубой эффективностью.

Большой палец и указательный нашли крошечную пуговку на её ночной рубашке. Резкий щелчок — и первая пуговица расстёгнута. Затем вторая. Третья. Ткань разошлась, обнажив кожу под ним. Он не срывал одежду, он методично, неумолимо открывал её, как запечатанный конверт.

Его ладонь опустила Монику на спину, а затем грубо легла на её обнажённую талию, и она вздрогнула от контраста — его шершавая, горячая кожа на её холодной. Затем его рука рванулась вверх и сжала её грудь. Он не ласкал — он владел. Большой палец грубо провёл по уже твёрдому соску, заставив её застонать ему в рот, её собственные руки вцепились в его футболку, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ближе.

Потом его губы сорвались с её губ и обжигающим влажным следом двинулись вниз — по линии челюсти, к шее, к ключице. Он прижался лицом к её груди, а его рука... его рука уже скользила вниз.

Ладонь, всё такая же горячая и влажная, провела по её животу, заставив мышцы непроизвольно сократиться. Его пальцы впились в её бедро, снова сжимая его, а затем двинулись дальше — к самому центру её напряжения. Он не торопился. Указательный палец медленно, почти издевательски, провёл по тонкой ткани её шортов, ощущая каждую складку, каждую линию её тела под ней. Он описал медленный, мученический круг, заставив её задержать дыхание и бессознательно приподнять бёдра навстречу прикосновению, которого всё не было.

— Ламин... — её голос прозвучал как чуждый, сдавленный шёпот, полный мольбы и отчаяния.

— Доверься мне, — прошептал он ей в грудь, и его палец наконец нажал — твёрдо, уверенно, точно в то место, где её тело пульсировало в такт бешеному сердцебиению. Через барьер ткани это было и мучительно мало, и невыносимо много. Она зажмурилась, её пальцы впились в его плечи.

Он чувствовал её отклик, каждую судорогу, каждое прерывистое дыхание. Его собственное дыхание стало тяжелее, горячее. Его губы отпустили её грудь, и он приподнялся, чтобы смотреть на неё. Глаза Ламина были тёмными, почти чёрными, полными той же животной жажды, что пожирала и её.

Одной рукой он продолжал свой медленный, мучительный танец через ткань шорт, а другая его рука снова поднялась к её торсу. Но теперь он был грубее, нетерпеливее. Он сжал её грудь почти до боли, его пальцы впились в нежную кожу, а большой палец снова и снова проводил по соску, уже твёрдому и чувствительному до невозможности. Двойная атака на её чувства — одна рука выжимала из неё стоны своей грубой лаской, другая — доводила до грани своим медленным, точным танцем внизу.

— Всё в порядке? — его голос был низким, хриплым от напряжения. — Тебе нравится?

— Да... — стоном вырвалось у неё.

Он наклонился и снова захватил её губы в поцелуй, на этот раз более глубокий, влажный. Его язык повторил ритм, который задавали его пальцы — властный, настойчивый, не оставляющий места для мыслей. Она полностью отдалась ему, её руки обвились вокруг его шеи, её тело извивалось под его прикосновениями.

Его пальцы наконец впились в пояс её шортов. Он смотрел ей в глаза, ища — и находя — безоговорочное согласие, смешанное с диким, первобытным страхом. Он резко, одним движением, стянул шорты вместе с трусиками вниз по её бёдрам. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, и она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но его колено мягко, но неуклонно раздвинуло их.

Он не стал набрасываться. Опыт научил его ценить прелюдию. Его рука опустилась между её ног не спеша, а большой палец нежно, почти невесомо, провёл по всей длине её половых губ сверху вниз, заставив её вздрогнуть от первого, интимного прикосновения. Он повторил движение, уже чуть увереннее, ощущая, как она пульсирует под его пальцами, как её тело откликается на него лёгкой дрожью.

— Расслабься, — прошептал он, его голос был низким и успокаивающим, хотя его собственное дыхание тоже сбилось. — Я сделаю все как надо.

Его пальцы начали двигаться медленно, гипнотически. Он не концентрировался на одном месте, а исследовал её всю — мягкими, круговыми движениями он гладил её внешние губы, затем снова проводил пальцем по всей щели, задевая чувствительный бугорок клитора, но не задерживаясь на нём, лишь дразня. Каждое прикосновение было лёгким, растягивающим удовольствие, заставляющим её кожу покрываться мурашками и всё её существо — трепетать в ожидании большего.

Его другая рука тем временем ласкала её грудь, ладонь мягко лежала на ней, его большой палец медленно водил по ареоле, лишь изредка касаясь соска, вызывая приливы жара, которые разливались по всему её телу.

Он наблюдал за её лицом, за каждым её вздохом, за тем, как её глаза теряли фокус, наполняясь влагой от нарастающего наслаждения. Он видел, как её губы приоткрылись в беззвучном стоне, и улыбнулся про себя, довольный её реакцией.

— Нравится? — тихо спросил он, его пальцы продолжали свой медленный, мученический танец.

Она не смогла ответить, лишь кивнула, запрокинув голову на подушку. Дыхание Моники участилось, её тело уже не просто расслабленно трепетало — оно начало требовать большего. Ламин видел это. Его пальцы стали двигаться увереннее, целенаправленнее.

Он задержал взгляд на её лице, поймав её глаза. Его взгляд был тёмным, интенсивным, полным обещания. Он не отводил глаз, пока его средний палец, всё ещё влажный от её возбуждения, медленно, с невероятной аккуратностью, начал входить в неё.

Моника непроизвольно сморщилась от непривычного, немного странного ощущения растяжения. Её брови сдвинулись, губы сжались. Но он не останавливался. Его палец продвигался вглубь медленно, миллиметр за миллиметром, давая ей время привыкнуть.

— Всё хорошо, — прошептал он. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно.

Параллельно его большой палец нашёл её клитор и начал массировать его — сначала лёгкими, круговыми движениями, затем всё более настойчивыми и быстрыми.

Он наблюдал за каждой её эмоцией, читая её по малейшим изменениям на её лице, корректируя свои движения. Его палец внутри неё начал двигаться — неглубокие, аккуратные толчки, в такт с движениями его большого пальца снаружи.

— Вот так... — он дышал ей в лицо, его лоб упёрся в её лоб.

Её взгляд был стеклянным от наслаждения, полным доверия и чего-то дикого, что просыпалось глубоко внутри. Она была полностью в его власти, и он это знал. И вместо того чтобы воспользоваться этим, он заботился о ней, ведя её к краю с терпением.

Он не дал ей опомниться, начав быстрый ритм, его палец двигалс внутри неё с такой скоростью, что всё её тело содрогалось с каждым толчком.

И тогда его свободная рука впилась ей в волосы. Не ласково, не нежно — он сжал их в тугой кулак у самых корней, на макушке, и грубо оттянул её голову вперёд.

— Оближи, — его голос прозвучал низко, хрипло и не терпяще возражений. Он поднёс к её губам пальцы той самой руки, что только что была внутри неё. Они блестели на свету, смазанные её влагой. Его взгляд, тёмный и пылающий, приказал ей повиноваться.

Ее мягкие и послушные губы коснулись его пальцев. Сначала робко, почти неощутимо, скользнув по коже, убирая каплю. Но ему было мало простого повиновения. Ему была нужна вся ее самоотдача.

— Не так, — его голос прозвучал как щелчок кнута, хотя он и не повышал тона. — Хорошенько. Я хочу видеть, как ты это делаешь.

Он провел подушечками пальцев по ее влажной и горячей нижней губе снова заставляя ее почувствовать собственный вкус. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, пригвоздил ее, лишая последних остатков стыда, оставляя лишь жгучую, постыдную потребность угодить.

Моника закрыла глаза, но он тут же остановил движение своей руки.

— Открой. Смотри на меня.

И она послушалась. Ее глаза, блестящие от влаги, встретились с его стальным взором. И тогда она приняла его пальцы в рот глубже, ее язык скользнул между ними, тщательно, почти начисто облизывая кожу, снимая с нее каждую каплю её собственного желания, которое он так умело вызвал. Он наблюдал за этим с мрачным, глубоким удовлетворением, за тем, как её щёки втягиваются, как её язык покорно скользит между его пальцами, как она глотает, принимая вкус их общей страсти. В её глазах, широко открытых и полных слёз от переполняющих ощущений, читалась полная отдача — не рабская, а добровольная, отчаянная, исступлённая.

Только тогда он медленно, почти нехотя, вытащил пальцы из её рта. Ниточка слюны блеснула на мгновение в воздухе, прежде чем порваться.

Не говоря ни слова, он снова опустился на неё, и его губы вновь захватили её в поцелуй — уже не яростный, а глубокий, влажный, бесконечно медленный и сладкий.

А его мокрые от её слюны пальцы снова нашли свою цель между её ног. Но теперь его движения были не грубыми, а невероятно точными, выверенными, знающими. Он водил по её клитору быстрыми, вибрирующими кругами, одновременно вводя в неё палец, находя ту самую точку внутри, что заставляла её задыхаться.

И когда она наконец сорвалась в беззвучном крике, её тело содрогнулось в судорожной волне, которая выжимала из неё всю душу. Он не отпускал её, продолжая свои движения, пока последняя судорога не покинула её измученное тело.

Он не отпускал её сразу, давая ей возможность перевести дыхание. Его пальцы, ещё влажные, мягко легли на её вздрагивающий живот, чувствуя, как под ними затихают последние отголоски оргазма. Он чувствовал каждую её дрожь, каждое прерывистое сокращение мышц.

— Всё хорошо, — его голос прозвучал тихо, уже без прежней хрипоты и властности, а с непривычной нежностью. — Всё хорошо, красотка.

Он медленно, аккуратно вынул палец из неё, и она непроизвольно вздрогнула от внезапной пустоты. Он не ушёл. Его рука легла на её лоб, отодвигая мокрые от пота волосы. Его большой палец нежно провёл по её щеке, смахивая несуществующую слезу.

— Надеюсь, тебе понравилось, — прошептал он.

Это было мягко сказано.

Он перевернулся на бок, освободив её из-под своего веса, но не отпуская далеко, его рука осталась на её талии. Он притянул её к себе, давая ей возможность уткнуться лицом в его шею, спрятаться от мира и его осуждающих взглядов.

Он не говорил лишних слов. Не спрашивал, хорошо ли ей. Он просто держал её, позволив её телу постепенно приходить в себя, чувствуя, как её дыхание становится глубже и ровнее, а дрожь окончательно утихает. Его забота была не в словах, а в этом молчаливом присутствии, в этой защите, которую он выстроил вокруг неё своим телом, в этом спокойствии, которое он ей дарил, когда её собственный мир рушился от переизбытка чувств. Он дал ей взрыв, а теперь давал тихую гавань, чтобы пережить его последствия.

***

моя первая нцшка...ну и накринжевалась я, конечно, но надеюсь, вам понравилось хаха

tg: spvinsatti