Часть II «Тот, кто освобожден» | Глава 11. В бездну взглянуло отраженье

Часть II «Тот, кто освобожден»

«Освобожденный не сразу научится летать.»

Флодренская мудрость

Глава 11. В бездну взглянуло отраженье

«Будь верен до конца, как ирис, пронзающий землю к свету, и чист сердцем, как фиалка в росе. Но цветок, не завядший вовремя, станет рано или поздно ядом.»

Отрывок из Священного Писания

Топот копыт резал тишину, становясь с каждым разом все громче и громче.

Вороной конь несся сквозь сумрак, вздымая в воздух грязь и жухлую листву. Его копыта били по земле с таким гулом, что его можно было сравнить со звоном церковного колокола.

Хезелклиф замер.

Некогда гоняющиеся друг за другом дети остановились, будто зачарованные. Завидев вдалеке приближающуюся фигуру всадника, они сначала замерли, разглядывая ее, а после разбежались кто-куда подобно крысам, что заметили подступающую к ним тень хищника. Торговцы дрожащими руками судорожно сгребали товары с прилавков, закрывая их деревянными ставнями и изо всех сил стараясь не попасть под взор приближающегося мужчины. Кто-то, не успев спрятаться, склонял голову и покорно стоял, не смея смотреть на прибывшего в городок, находящийся неподалёку от гор.

Но всадник, напротив, не искал чьи-либо взгляды.

Ветер терзал его длинные пряди волос, но ему было безразлично. Также, как и на внешний вид: он не знал, как выглядит в данный момент, не видел себя со стороны, ибо знал — ужас идет впереди него. И в конце концов он должен был настигнуть тех, кто сбежал тогда, в один из спокойных и благостных дней в октябре. Тех, кто сбежал из-под хватки Исполняющих. Тех, кто смог избежать кары, которая должна была случиться в заброшенной капелле. А к тому времени, вслед за страхом, до них следовало добраться и самому всаднику.

Для него страх — это соратник, отнюдь не враг. Именно он может помогать ему исполнять все намеченные цели, управлять людьми. Ведь всадник уже давно не знал, что такое по-настоящему ощущать такое чувство, как страх.

Дома Хезелклифа были сооружены из камня, но стены чуть ли не каждого из них покрывались трещинами: после случившегося землетрясения у Смиренных вершин город пытался оправиться, вернуться к прежней жизни, но это удавалось ему не так-то просто.

На фоне блеклых построек и тусклого неба, жители города казались яркими и пестрыми: их лица казались до боли живыми, налитыми кровью. Но лик прибывшего — уж точно нет. Его можно было сравнить с любым камнем, из которого был построен всякий домишко здесь. И, видимо, именно это отторгало людей.

А может, не только это. Ведь не каждый день узреешь такое событие наяву — именно в твой городишко прибыл Ведающий Инквизитор — Гирсом Беллфлауэр.

Мертвая тишина Хезелклифа действительно оказалась приятной.

Тишина — лучший знак власти. Она говорит больше, чем любые слова. Церковник не требовал почтения; оно приходило само, вслед за страхом. Так было всегда. Но сегодня что-то казалось иначе. Помимо тревоги, внутри теплилось чувство чего-то... иного. Но до боли знакомого. Он ощущал боязнь жителей, но также ощущал... их.

Ведающий слегка повел плечами, словно сбрасывая липкую паутину чужого присутствия. Оно скользило под кожей, настойчивое, вязкое, требующее ответа. Но он ему не желал доверять. И от этого не становилось легче — хотя казалось: тот, кто ему необходим где-то поблизости, нужно идти на... зов? Нет, все проявлялось с точностью да наоборот: для него всегда разум был оружием, логика — щитом. Если вера требовала верности, то разум — контроля.

Они точно где-то рядом. Гирсом не слышал их, не видел, но ощущал нутром. Где-то в глубинах души. Как знает садовник, что аконит прячется в цветнике. Как знает вертоградарь, что сорняк где-то среди его сада. Они должны находиться неподалеку: над Флодреном царствовал ноябрь, а значит, сбежавшие Иные празднуют Самайн. Память с каждым годом искажалась, воспоминания тускнели, но названия запрещенных языческих праздников все еще отчетливо раздавались в голове. Гирсом помотал головой, стараясь прогнать наваждение, вслед за которым в груди возникла режущая, щемящая боль.

Такая же, какую он испытал однажды и больше не желал ощущать когда-либо.

Следовало как можно быстрее расправиться с делом, а также с теми, кто посмел сбежать, избежать приговора.

Церковник спешился. Минув за это время каменную площадь Хезелклифа, он добрался до храма. Оставил коня у лестницы и остановился перед порталом, стоя у подножия ступеней. Беллфлауэр прикрыл глаза, и его руки тут же приподнялись, а кончики пальцев сомкнулись между собой, создавая незримый для остальных листовидный купол. В голове зазвучала привычная молитва:

«Во имя Единой, что затмевает свет и тень, да будет воля Её свершена моей рукой, да очистится мир от скверны неверия. Да будет так.»

Плащ хлестнул по его ногам, когда он ступил на первую ступеньку, стремительно приближаясь к входу. Взгляд зацепился за вымощенные портреты дисцидеев по обе стороны от арочных дверей. Лица их были стерты, как и лик самой Единой. Но глаза... Глаза остались. Пусть без зрачков, без выражения — но они все равно видели. Всегда. Пусть и не должны были.

И он тоже видел.

Время уж точно коснулось этих стен. Их древняя кладка, испещренная трещинами, таила в себе нечто неумолимое, неподвластное смертным — дыхание веков, застывших в каждом камне. Храм видел слишком многое — отчаянные мольбы людей, каждую молитву, произнесенную вслух или в мыслях всякого прихожанина, множество приговоров и решений... Казалось, что он был точно немым свидетелем всего, что происходило в этом городе — храм, забытый даже Единой, но все еще хранящий свои тайны.

Ворота наконец-то скрипнули, пропуская внутрь Инквизитора. В нос тут же ударил запах ладана — терпкий, до боли знакомый и родной. Тот запах, который он впервые ощутил в детстве, после того как потерял все. И именно он пробудил в нем жизнь вновь. Но также он смешивался с чем-то еще — с сыростью, пылью и застарелым воском свечей. Каменные стены были темными, испачканными старой копотью от свечей. Внутри царил благоговейный полумрак — убранство алтаря освещали лишь огоньки, пляшущие вокруг фитиля. Они тут же принялись яро дрожать, когда Ведающий прошел мимо них.

Но здесь не было привычной и сущей благости. Лишь холодный камень и страх, выведенный веками в закон. И воздух здесь не очищал душу, не даровал прихожанам облегчение — более того, он сжимал их сердца и нутро в тиски.

Он пошел по центральному нефу, направляясь прямиком к алтарю. Там его уже ждали. Дрожащий священник встретил Инквизитора поклоном. Столь низким, что мужчина подумал, что тот коснется лицом каменного пола. Он был моложе, чем ожидал Гирсом — лет сорока, но с постным лицом и пустым взглядом, в котором, все же, таилась боязнь. Его ряса висела мешком на его плечах, а руки были заключены в цепкий замок, прикрытый рукавами одеяния.

— Ваше Преосвященство, я очень признателен, что вы решили нас посетить...

— Ближе к делу, — отчеканил тот. — Вы знаете, зачем я прибыл в Хезелклиф. И знаете, что я задам вам несколько... интересующих меня вопросов. И уж точно знаете, что вам придется отвечать правду и только правду.

— К-конечно, господин Беллфлауэр... я сделаю все, что в моих силах, — губы мужчины задрожали под натиском слов Ведающего, и тот слегка улыбнулся.

— Отлично. Итак, Отец... — он слегка опустил голову, прикрыв глаза. — Где они?

Священник дрогнул.

— М-мы... не знаем, Ваше Преосвященство.

Ложь.

Беллфлауэр все еще молчал, но безмолвие висело тонкой нитью между ним и священником храма. И он уж точно должен был ощутить его. Ощутить, как оно медленно окружает его, связывая своим напряжением, заставляя раскрыть все, что он знал о сбежавших. Приоткрыв глаза, Инквизитор узрел мечущийся из угла в угол взгляд церковника, и как испарина на его лбу становилась все более явной.

— Я... я слышал, что в лесах... — бормотание, почти шепот. — Их могли видеть, но всего несколько раз... и Исполняющие очень часто теряли их след. И те не возвращались туда, где их могли завидеть. Но... они, как говорили, двигались по югу и западу... Но где эти нечестивцы сейчас — клянусь, лишь Единая знает!..

Он оправдывался неосознанно. Ибо боялся. И его страх был осязаем.

Гирсом вздохнул. Выпытывать что-то у дрожащего священника оказалось бессмысленным — он либо продолжит неосмысленно лукавить, либо вовсе и словечка не вымолвит. Здесь искать сведения также бессмысленно.

— Хорошо, Отец. Да пребудет с вами Единая.

И страх тоже.

Позади священника стояли два Исполняющих. Они почти что сливались с тенью храма: их темные накидки скрывали их лица, когда как они сами стояли неподвижно. Гирсом подозвал их жестом — те покорно подошли. Склонился и тихо произнес:

— Обыскать каждый дом. Если кто-то прячет у себя Иных — судить прямо на месте.

Развернувшись к выходу, он украдкой посмотрел на мужчину: тот прикрыл глаза, а его губы читали безмолвную молитву.

Никаких результатов. Хезелклиф более не принесет никаких цветков.

А его улицы уже не казались столь безмолвными. Объявив свой приказ, по улочкам уже во всю шагали Исполняющие. Где-то раздавались крики людей, где-то падали с грохотом опрокинутые сундуки, где-то с силой вытаскивали жителей наружу. Город превратился в живой нерв, что пульсировал под сапогами Ведающего.

Но расцветающее чувство внутри него, заставляющее сердце биться чаще, словно говорило ему, нет — кричало о том, что те, кого он ищет, где-то рядом. Если не в городе, так в его округе.

Здесь ему могли лгать. Могли что-то скрыть невзначай, а может и умышленно. Люди могли бояться. Но страх заставляет не только молчать, внимать мертвой тишине, но и выдавать других ради сохранения собственной жизни. И если в Хезелклифе не знали об Иных, то кто-то где-то определенно знал.

Деревни. Там слухи живут намного дольше, чем сами люди. Там чужаков боятся пуще собственной бедности или приближающейся смерти.

Если Гирсом не нашел их здесь, то обнаружит их там. Или их следы.

Теперь вороной конь стремился не вглубь каменного города, а к его окраине, стремительно вздымая стены пыли и грязи. Когда Гирсом отправлялся в ближайшую от Хезелклифа деревню, солнце клонилось к закату, пока небо окрашивалось в яркие алые и оранжевые цвета, пусть оно частично было прикрыто тусклыми, серыми тучами. Создавалось ощущение, что небосвод горел. Горел ярким, пылким, ярым пламенем, а тучи — лишь дым, вздымающийся ввысь.

Дорога вела к затерянной среди перелесок деревне, которая пусть и была самой ближней к городу, но все же отдаленной от него. Гирсом направлял скакуна по тропе, ведущую прочь из Хезелклифа. Легкий ветер, блуждающий по бескрайним полям и лугам касался всадника, а копыта размеренно выбивали ритм по влажной земле. Ведающий не подгонял животное — дорога требовала тишины. Той, которой иногда совсем не хватало. И она не была тяготящей, как в городишке, что затаивалась в боязни — она будто чего-то ждала, выжидала, сторожила.

Если волк скрылся, значит он где-то затаился. Если тьма отступила, значит готовится вернуться.

Гирсом ждал, что в деревне его ожидает еще один допрос. Пусть там еще нет отряда Исполняющих, есть еще один церковник, который ответит на его вопросы. По крайней мере, он на это надеялся.

Ведающий продолжал путь, пока ветер играл в складках его плаща, касался длинных прядей смолистых волосы и уносил слова, которые еще не были произнесены вслух.

***

Деревенская церквушка была маленькой, скромной, но довольно крепко сложенной: стены пахли сыростью, а запах воска и золы застрял где-то высоко в сводах подобно эху старых молитв. Где-то улавливался аромат ирисов, фиалок... и ненавистной лаванды. Пусть здесь и не было величественных куполов, богато нарисованных фресок, но тут все еще чувствовалось благоговение и вера, присущая подобным местам. В деревне до сих пор сохранялась вера в Единую.

Перешагнув порог нартекса, гулкие шаги сапогов Гирсома тут же дали знать о его прибытии.

Священник появился из алтаря церкви. Согбенный, старый, он поклонился Гирсому, прикрыв глаза. Его седые волосы блестели на свету, просачивающемся через резные блеклые витражи, что ложились узором на пол помещения.

— Ваше Преосвященство, — скрипучий голос раздался эхом по все округе; старец все еще не поднимал голову.

Гирсом ответил не сразу: он разглядывал Отца, будто выискивая уязвимые места. Но он все же знал — священник тоже его страшится. Ведающий приблизился к нему на шаг, будто позволяя тишине растянуться. Порою тишина способна сказать больше, чем слова. И сейчас это было действительно так. Она говорила о неизбежности необходимого для Беллфлауэра разговора.

— Я задам вопросы, Святой Отец, — его голос прозвучал как никогда ровно, четко. — А вы дадите мне ответы. Причем истинные. Иного не дано.

— К-как скажете, Ваше Преосвященство...

— Чудно, — он слегка приблизился к священнику и прикрыл глаза. — Итак... где они, Святой Отец?  Вы прекрасно понимаете, о ком идет речь, не так ли? Все мои подопечные разнесли эту... прекрасную весточку по всему Флодрену. И их разыскивают повсюду. Неужто они провалились сквозь землю? Они двигались по югу и западу и, наверняка, добрались до этих северо-западных округов.

Старец мгновенно вздрогнул и отвел взгляд на блестящее стекло, отражающее закатные лучи солнца. Гирсом понял: он не сможет дать ему внятного ответа. Ибо сам не знает, где пропавшие. Но перечить вряд ли станет. Не может.

— Клянусь, Ваше Преосвященство... если бы я знал, тут же доложил Исполняющим! И эти коварные Иные не смогли бы сбежать — их бы тут же схватили! К нам сюда уж давно никто не приезжал... к-кроме вас, конечно же, чему мы безмерно благодарны. Но... их здесь нет.

— Что значит «их здесь нет»?! — взревел Гирсом, которому уж совсем наскучило слушать лесть и лепет старика. Плечи священника тут же вздрогнули и тот поджал их, слегка вздернув брови. — Не может быть такого, что они так быстро ускользнули из столицы, а уж тем более из западных округов! Мои отряды чуть ли не весь Флодрен обыскали! Исполняющие уже знать не знают, где их разыскивать!

Ведающий отвернулся от старца и двинулся ближе к витражам, вглядываясь в резное стекло. Попытался успокоиться: несколько резких вдохов и выдохов. Дыхание получилось слишком прерывистым, будто он совсем позабыл, как следует дышать.

— Ваше Преосвященство, послушайте!.. — вновь залепетал скрипучий голос священника, а его гулкие шаги раздались эхом по всей церкви.

Гирсом снова прикрыл глаза, ожидая очередные совершенно ненужные ему речи. Люди так любят сладкую ложь, хотя горькая правда бывает куда лучше и превыше пустословных обещаний и оправданий.

— Я действительно не знаю, куда эти неверные могли подеваться. Видит Единая, я совершенно не ведаю об этом!

Мужчина вновь резко повернулся к священнику — теперь голова Отца точно светилась под лучами солнца: седые волосы блестели под бликами. Его зрачки сузились, а брови сложились домиком пуще прежнего. Грудь вздымалась настолько часто, что Гирсом сам стал дышать намного чаще, невольно подстраиваясь под дыхание старца. Но у него создавалось стойкое ощущение, что ему самому не надобно вздыхать... Однако тело иногда вспоминало об этом, казалось, необходимом действии.

— Мне неважно, причем вы или нет, Отец, — вкрадчивый, но при этом грозный и строгий голос Инквизитора зазвучал зычным эхом по всей церкви. Он слегка прищурился, пронзая взглядом стоящего напротив священника. — Мне нужно, чтобы эти два нечестивца были пойманы и доставлены в столицу, прямиком ко мне. Один безъединец, уж слишком деловито одетый, и другая, на которой была бордовая ряса, скрывающая ее лик. Вы меня поняли?

— К-конечно, господин Беллфлауэр, — старик опешил, запнувшись и тут же поправил себя. — Т-точнее, Ваше Преосвященство... Говорите, они были замечены в капелле?

Гирсом оскалился.

— Будто бы сами не знаете. В капелле Сент-Эйлитса, что была еще давно закрыта на ремонтные работы. Думаю, второй раз повторять, кого именно следует искать, не имеет надобности.

— Но как же мы их найдем? Исполняющие не могут постоянно быть настороже... — встревоженно защебетал старец, отводя взгляд от Ведающего. — Да и они, наверняка, передвигаются исключительно ночью...

В этот раз священник произнес действительно дельную мысль. Гирсом слегка нахмурился, приподняв голову.

Ему нужно поймать этих Иных. Любой ценой. Чего бы это ни стоило.

Если их невозможно уловить сейчас, а главное преимущество беглецов — наступление ночи, значит...

Нужно сделать так, чтобы ночь стала их главным врагом.

— В самом деле, ночь — единственный выход для них. Отсюда следует, что надо лишить их его. Чтобы они оказались в ловушке.

— В-Ваше Преосвященство... вы клоните к...

— Да. Объявляю комендантский час по всему Флодрену. Указ должен быть непременно принят по всему королевству. Также... обыщите каждый дом этой деревни. А если кто-то прячет у себя Иных — судите прямо на месте. Если обнаружите самих Иных... приведите их ко мне.

— К-как вам угодно, господин Беллфлауэр...

Указ был написан тотчас.

«Во имя Святой Инквизиции...»

Сбежавших из капеллы было точно двое. Но сейчас их куда больше. Больше трех — это уж точно. Водя пером по пергаменту, на нем возникали слова. Слова, что станут очередным приговором. Приговором, который уж точно поможет ему выйти в этой многолетней схватке победителем.

«С данного момента в королевстве вводится комендантский час от заката до рассвета. Все жители обязаны находиться в своих домах, и любые собрания, превышающие три человека, будут расцениваться как подозрительные и взяты под стражу на месте; каждый, кто будет задержан вне дома после установленного времени, подлежит допросу. Все торговцы обязаны закрыть свои лавки до начала комендантского часа...»

Ночь должна оставаться темной. Не являться убежищем и спасением ни для кого: ни для Иных, ни для Обычных, ни для тех, кто боится света.

Никто не должен скрываться в ней.

И никто не должен видеть в ней соратника.

Он найдет их. Во что бы то ни стало.

Если не сам, так они сами проявят себя в толпе.

«Также объявляю о проведении регулярных проверок среди населения на наличие людей, обладающих силами, дарованными Аероной, далее — Падшей. Каждую неделю будут проводиться обыски и допросы в различных районах королевства Флодрен. Все жители должны быть бдительными и сообщать о любых подозрительных лицах или необычных способностях...»

Контроль не бывает частичным. Не может быть слабым или оспоримым.

Если приказ не дойдет до каждого дома, он обратится обычным слухом.

Если власть не станет законом, она превратится в пустое слово.

«С данным распоряжением прошу всех местных Инквизиторов и губернаторов королевства Флодрен немедленно распространить информацию о новом приказе о комендантском часе и регулярных проверках на наличие сил, дарованных Падшей...»

Об этом должны узнать все. И принять меры как можно быстрее. Иначе — он снова потеряет их след.

«Каждое отделение Инквизиции должно обеспечить осведомлённость жителей о мерах, направленных на защиту нашей веры и порядка. Все центральные города, деревни должны быть доведены до сведения в кратчайшие сроки, в частности — любые населённые пункты в районе Сент-Эйлитса. Далее — донести приказ до церквей портовых городов...»

Ведающий Инквизитор подписал указ, не колеблясь. Чернила высохли не до конца, но написанные на бумаге слова уже принялись обращаться в реальность.

«С уважением, Ведающий Инквизитор, глава Святой Инквизиции, Гирсом Беллфлауэр.

Сердцем, словом, разумом и душой Единой.»

***

Вода медленно стекала от пальцев к запястью, а после от запястья — к предплечью. Ночь наступила достаточно быстро, отчего Ведающий принял решение дождаться рассвета в деревне около Хезелклифа. После всех сказанных слов, приказов и подписанного указа о комендантском часе возникло желание освежиться. Отчего сейчас Гирсом стоял возле умывальника в выделенной ему комнате на ночь, стараясь стряхнуть с себя все сегодняшние воспоминания. И былые — тоже.

Холодная вода обжигала своим морозом, отчего и без того блеклые руки стали еще бледнее. Глубокий вдох... И выдох. Ему показалось, что размеренное дыхание поможет ему и в этот раз.

Вдох. Выдох.

Он поднял голову, небрежно стряхивая с лица морозную влагу. Массивное зеркало, висящее прямиком напротив Инквизитора, потемневшее от времени, беспрекословно повторяло его движения.

Гирсом не хотел смотреть на себя. Но отчего-то все же его глаза поднялись и встретились с собственным отражением.

В зеркале стоял мужчина. Величественный, властный, высокий. Выверенный до последнего жеста и взгляда.

Но все же... что-то было не так.

Позади дрогнула свеча — но зеркало не повторило это движение. Однако на нем дрогнули отсветы.

Мгновение Гирсом просто смотрел на отражение. Словно думал что что-то должно измениться.

Но этого не произошло.

Пальцы сжались. Ему казалось, что в зеркале его кожа была слишком бледной, слишком ровной, слишком гладкой. Будто ее уже давно не касалась кровь. Или же...

Он провел ладонью по лицу. Коснулся пальцем щеки. Отражение опоздало лишь на секунду.

Пустяки. Это просто усталость... Или он не должен ее испытывать? Может, ему все кажется?

Но он отвернулся. Отвернулся слишком резко. Слишком быстро.

Он не мог смотреть на себя. Это не он в отражении. Или все-таки тот, кем его видят на самом деле?..

Свеча в очередной раз дрогнула. И не могла успокоиться еще минуту. Свет от языка пламени то тускнел, то вспыхивал с новой силой, пусть и Гирсом уже не шевелился. В комнате становилось с каждым разом все темнее.

Инквизитор стоял спиной к зеркалу. Но все же чувство, что кто-то сверлит его взглядом в затылок, не покидало его ни на секунду. Возникло совершенно непонятное, давно забытое желание — накрыть стекло тканью. Лишь бы не узреть это... вновь.

Если бы он снова повернулся и посмотрел на себя, то увидел бы, что на его лице играют желваки. Гирсом сжал челюсти, нахмурившись. В голове лишь усталость: мнимая, не до конца понятая, словно она возникла просто... ради надобности? Бессмыслица. Пустые размышления, которые ни к чему не приведут.

Следует лишь дождаться рассвета. Остальное все сделают за него церковники по всему королевству: Исполняющие, священники, капелланы... Завтра начнутся облавы. Новые розыски. Новые пламени по всему Флодрену.

Завтра он все исправит.

А зеркало... Зеркало осталось позади, уже не глядя ему вслед.

Гирсом за эту ночь не сомкнул и глаза.

Примечания:* Вертоградарь — сторож, охраняющий сад; садовник** Неф — продольный проход внутри храма, ведущий от входа к хору или алтарю*** Нартекс — входная часть храма, преддверие перед основным залом, отделенная от нефа