Перевернутый ритуал

***

**Глава: Перевёрнутый ритуал**

Прошло несколько недель после того, как слово «лизун» вошло в их личный лексикон. Оно больше не было шоком, а стало странным, интимным прозвищем, которое существовало только в стенах их спальни. Однажды вечером, когда Рейм, погружённый в документы, сидел в кресле у камина, Сериз, наблюдавшая за ним с кровати, нарушила тишину. В её голосе звучала не дерзость, а тихая, почти экспериментальная игривость, которую она только начала позволять себе с ним.

«А если я буду вести себя очень плохо, — начала она, подпирая голову рукой, — мой лизун придёт и всё залижет?»

Рейм не поднял глаз сразу, но уголок его рта дёрнулся в едва заметной судороге. Он отложил планшет, медленно снял очки и посмотрел на неё. В его взгляде не было гнева, лишь глубокая, усталая пронзительность.

«Это не награда за плохое поведение, Сериз, — ответил он, его голос был низким и ровным. — Это последствие моего.»

Она не сдавалась, её любопытство было сильнее осторожности. Она качнула босой ногой в воздухе.

«Но представь, — настаивала она, — просто представь. При каких условиях... уже я буду вылизывать тебя?»

Тишина затянулась. Пламя в камине отбрасывало танцующие тени на его неподвижное лицо. Он смотрел на неё так, будто видел не её, а какую-то далёкую, мучительную возможность.

«Есть только одно условие, — наконец произнёс он, и каждый звук был отчеканен из льда и стали. — Если однажды я окажусь настолько сломлен, что буду лежать без сил, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни языком, чтобы искупить свою же вину. Если моя собственная тьма поглотит меня до состояния беспомощного овоща.»

Он медленно поднялся с кресла и подошёл к кровати, его тень накрыла её.

«И если в тот момент, — продолжал он, почти шёпотом, но каждое слово обжигало, — ты всё ещё будешь здесь. Если ты посмотришь на это жалкое, неспособное к самоочищению тело... и решишь, что даже в таком виде оно заслуживает твоего присутствия.»

Он наклонился, оперевшись руками по обе стороны от неё.

«Тогда, — его голос приобрёл металлический оттенок, — этот акт будет означать не прощение. Это будет знак того, что ты окончательно приняла не только мою мерзость, но и мою слабость. И что твоя собственная привязанность стала настолько патологической, что ты готова совершить акт милосердия над тем, кто в нём не нуждается.»

Он выпрямился, его взгляд был бездонным и пугающим.

«Но пока я могу держать трость... пока мои руки могут дрожать от ярости или сжиматься в кулаки от раскаяния... этой симметрии не будет. Потому что я не позволю тебе опуститься до моего уровня. Это единственная граница, которую я обязан перед тобой охранять.»

Его ответ не был отказом. Это был приговор. Он очерчивал последний рубеж — тот момент, когда его власть над ней и над собой полностью рухнет, и их роли окончательно перевернутся. И в этом гипотетическом, ужасающем будущем её «вылизывание» стало бы не жестом любви, а печатью на их общем поражении.