2-(812 слов)

ГЛАВА ВТОРАЯ

На шестую весну Катерины Львовниного замужества у Измайловых прорвало мельничную плотину. Работы на ту пору, как нарочно, на мельницу было завезено много, а прорва учинилась огромная: вода ушла под нижний лежень холостой скрыни, и захватить ее скорой рукой никак не удавалось. Согнал Зиновий Борисыч народу на мельницу с целой округи и сам там сидел безотлучно; городские дела уж один старик правил, а Катерина Львовна маялась дома по целым дням одна-одинешенька. Сначала ей без мужа еще скучней было, а тут будто даже как и лучше показалось: свободнее ей одной стало. Сердце ее к нему никогда особенно не лежало, а без него по крайней мере одним командиром над ней стало меньше. Сидела раз Катерина Львовна у себя на вышке под окошечком, зевала-зевала, ни о чем определенном не думая, да и стыдно ей, наконец, зевать стало. А на дворе погода такая чудесная: тепло, светло, весело, и сквозь зеленую деревянную решетку сада видно, как по деревьям с сучка на сучок перепархивают разные птички. «Что это я в самом деле раззевалась? - подумала Катерина Львовна. - Сем-ну я хоть встану по двору погуляю или в сад пройдусь». Накинула на себя Катерина Львовна старую штофную шубочку и вышла. На дворе так светло и крепко дышится, а на галерее у амбаров такой хохот веселый стоит. - Чего это вы так радуетесь? - спросила Катерина Львовна свекровых приказчиков. - А вот, матушка Катерина Ильвовна, свинью живую вешали, - отвечал ей старый приказчик. - Какую свинью? - А вот свинью Аксинью, что родила сына Василья да не позвала нас на крестины, - смело и весело рассказывал молодец с дерзким красивым лицом, обрамленным черными как смоль кудрями и едва пробивающейся бородкой. Из мучной кади, привешенной к весовому коромыслу, в эту минуту выглянула толстая рожа румяной кухарки Аксиньи. - Черти, дьяволы гладкие, - ругалась кухарка, стараясь схватиться за железное коромысло и вылезть из раскачивающейся кади. - Восемь пудов до обеда тянет, а пихтерь сена съест, так и гирь недостанет, - опять объяснял красивый молодец и, повернув кадь, выбросил кухарку на сложенное в угле кульё. Баба, шутливо ругаясь, начала оправляться. - Ну-ка, а сколько во мне будет? - пошутила Катерина Львовна и, взявшись за веревки, стала на доску. - Три пуда семь фунтов, - отвечал тот же красивый молодец Сергей, бросив гирь на весовую скайму. - Дико вина! - Чему ж ты дивуешься? - Да что, три пуда в вас потянуло, Катерина Ильвовна. Вас, я так рассуждаю, целый день на руках носить надо - и то не уморишься, а только за удовольствие это будешь для себя чувствовать. - Что ж я, не человек, что ли? Небось тоже устанешь, - ответила, слегка краснея, отвыкшая от таких речей Катерина Львовна, чувствуя внезапный прилив желания разболтаться и наговориться словами веселыми и шутливыми. - Ни боже мой! В Аравию счастливую занес бы,- отвечал ей Сергей на ее замечание. - Не так ты, молодец, рассуждаешь, - говорил ссыпавший мужичок. - Что есть такое в нас тяжесть? Разве тело наше тянет? тело наше, милый человек, на весу ни чего не значит: сила наша, сила тянет -не тело! - Да, я в девках страсть сильна была, - сказала, опять не утерпев, Катерина Львовна. - Меня даже мужчина не всякий одолевал. - А ну-с, позвольте ручку, если как это правда, - попросил красивый молодец. Катерина Львовна смутилась, но протянула руку. - Ой, пусти кольцо: больно! -вскрикнула Катерина Львовна, когда Сергей сжал в своей руке ее руку, и свободною рукою толкнула его в грудь. Молодец выпустил хозяйкину руку и от ее толчка отлетел на два шага в сторону. - Н-да, вот ты и рассуждай, что женщина, - удивился мужичок. - Нет, а вы позвольте так взяться, на-борки,-относился, раскидывая кудри, Серега. - Ну, берись, - ответила, развеселившись, Катерина Львовна и приподняла кверху свои локоточки. Сергей обнял молодую хозяйку и прижал ее твердую грудь к своей красной рубашке. Катерина Львовна только было пошевельнула плечами, а Сергей приподнял ее от полу, подержал на руках, сжал и посадил тихонько на опрокинутую мерку. Катерина Львовна не успела даже распорядиться своею хваленою силою. Красная-раскрасная, поправила она, сидя на мерке, свалившуюся с плеча шубку и тихо пошла из амбара, а Сергей молодецки кашлянул и крикнул:- Ну вы, олухи царя небесного! Сыпь, не зевай, гребла не замай; будут вершки, наши лишки. Будто как он и внимания не обратил на то, что сейчас было. - Девичур этот проклятый Сережка! - рассказы вала, плетясь за Катериной Львовной, кухарка Аксинья. - Всем вор взял - что ростом, что лицом, что красотой. Какую ты хочешь женчину, сейчас он ее, подлец, улестит, и улестит и до греха доведет. А что уж непостоянный, подлец, пренепостоянный-непостоянный! - А ты, Аксинья... того, - говорила, идучи впереди ее, молодая хозяйка, - мальчик-то твой у тебя жив? - Жив, матушка, жив - что ему! Где они не нужны-то кому, у тех они ведь живущи. - И откуда это он у тебя? - И-и! так, гулевой - на народе ведь живешь-то - гулевой. - Давно он у нас, этот молодец?- Кто это? Сергей-то, что ли? - Да. - С месяц будет. У Копчоновых допреж служил, так прогнал его хозяин. - Аксинья понизила голос и досказала: - Сказывают, с самой с хозяйкой в любви был... Ведь вот, треанафемская его душа, какой смелый!