А свет в оконце дрогнул

Легкий свет в её оконцеРобко дрогнул - и погас,Не видать ей больше солнца,Не сомкнуть прекрасных глаз,Не рыдать пред вечной вьюгой,Не корить свою луну -Силуэт в её оконцеСкоро снизойдет во тьму.

Андерсен постучал в хлипкую деревянную дверь, которая от одного его удара слегка пошатнулась и скрипнула, как подстреленный зверек. Где-то в глубине дома послышались глухие шаги степенно приближающегося к нему хищника. Все тело журналиста пронзили тысячи маленьких иголочек, на лбу выступили дрожащие капли. “С чего бы это?” — подумал он. За столько лет ни один человек не вызывал у мужчины такой первобытный страх. Дверь со скрипом отползла от стены, Андерсену даже на миг показалось, что она и вовсе успела врасти в стену — так давно ее не отворяли. Из открывшегося портала в прошлое на него повеяло затхлостью, но затхлостью не обычной, теплой, домашней, будто вызванной множеством пыльных старых полотен, сотканных заботливой старушкой, а затхлостью холодной, скорее даже ледяной, но вместе с тем обжигающей своей остротой. В проеме, освещенное светом одной лишь свечи, подобно призраку, витало морщинистое лицо. Все оно было изрешечено дырами от пуль и великими каньонами старости, кожа на щеках болталась безвольной тряпкой, и лишь глаза, ее прекрасные глаза, как и прежде, смотрели из-под седых бровей. В тех глазах Андерсен увидел ее жизнь, ту, про которую она сама забыла, сокрыв ее слоеным пирогом из прожитых лет, увидел отвесные скалы и ледяные ветра, увидел снежные долины и море, врезающееся в отвесный берег, и страх отступил, впустив вместо себя в сердце живой интерес к этому почти мертвому существу.  — Я ждала, я знала, что однажды ты придешь, — эти слова дались ей с трудом, было видно, что она не разговаривала настолько давно, что вовсе потеряла к этому способность. Журналист прошел следом, дом впустил его в своё нутро, окутав запахом сушеной крапивы и талой воды. На стенах красовались охотничьи ружья и шкуры оленей, а с пола, скаля свои огромные желтые зубы, на мужчину смотрел медведь. Андерсен ступил на его массивную спину, дотронулся рукой до слежавшейся шерсти, и, готов поклясться, на секунду ощутил горячее дыханье давно уснувшего зверя. Прежний страх вернулся с новой силой. Что забыл он в этих льдах? — Я была совсем юна, когда это случилось. Мы с сестренкой рано остались одни, ей было всего пять, — старуха говорила медленно, выделяя каждое слово, было видно, что рассказ дается ей нелегко, — В тот день случился отлив, и вся деревня пошла гулять по отмели, под размытыми скалами. Место и впрямь красивое, — она усмехнулась, — Столько лет я думала, что скажу, когда ты придешь, и сейчас, после всех тренировок, язык вновь отказывается мне подчиняться. Андерсен поднял на нее глаза. — Не волнуйтесь, прошу, я не выдам вашу тайну. Меня лишь самого терзают догадки, мне нет сна от них.Старуха грузно засмеялась, казалось, весь дом затрясся и начал содрогаться от смеха вместе с ней. — Сынок, я хочу, чтоб ты рассказал миру мою тайну, не желаю, чтоб эти стены навеки остались единственными немыми свидетелями моих слов. Андерсен включил диктофон. Она продолжила.— Скалы те, как живые, выли, завлекая людей все дальше от пологого берега, все глубже в объятия каменных навесов, а я стояла на вершине утеса и смотрела вниз, на них, и они все казались мне настолько жалкими, настолько приевшимися, что я всем сердцем пожелала им гибели. И мои мольбы были услышаны. Соль и ветер сотни лет играли в салки. Соль и ветер сотни лет размывали скалы, расшатывали породу, пели в щелях. И скалы обрушились, обрушились в тот самый миг, когда люди ушли достаточно далеко, чтоб не вернуться. Но знаете, что ужасно? — на ее прекрасных глазах выступили слезы, — Моя сестра, моя маленькая сестра ослушалась меня и пошла, пошла с ними. Небеса забрали и ее, они навеки отплатили мне мой кровавый долг, — старуха уже почти не могла говорить, ее голос то уходил в чуть слышный шепот, то срывался на сиплый крик, ее руки тряслись, взгляд метался. Казалось, она сейчас вновь переживает этот момент, и вновь переживала его уже сотни, тысячи раз, и каждый из них хотела побежать, спрыгнуть к ним, окрикнуть сестру, сделать хоть что-нибудь, лишь бы не стоять веками в одиночестве на этой пустой, как ее жизнь, скале, и не кричать проклятья вечно серым в этих широтах небесам. — А потом был прилив. Он принес на берег тела. Десятки тел моих соседей, друзей, знакомых. Изуродованных, изувеченных, изрезанных острыми осколками разбитой скалы. Но среди них не было моей сестры. И вот однажды, спустя пять долгих дней, полных мучений, я вышла в море с сетями. Много рыбы шло на нерест, я тягала ее, тягала тяжелые сети, вся пропахшая тиной, в просоленной одежде, как вдруг в моих сетях вместо рыбы я заметила детскую ладошку. За ладошкой показалось личико, на нем — мои глаза. Родной носик, родные губы. На моих руках, закутанная в паутину сетей, лежала сестра. Ни один камень не изрезал ее нежную кожу, не один валун не придавил ее навеки к земле. Ее забрал себе океан, такую чистую, светлую, родную. Старуха кончила. На лице Андерсена белели слезы. То были слезы человека, в чьей памяти навсегда осталось запутанное в сетях, покрытое тиной детское личико, с вплетенными в волосы бурыми нитями — последним подарком моря. Он поблагодарил старуху и, не помня себя, покачиваясь, ушел. Отойдя от дома на пару метров, он оглянулся. В оконце догорала последняя свеча. Раздался выстрел — свеча потухла. Андерсен повернулся и пошел прочь от ветхого дома, прочь от чужих страданий. В кармане тихо жужжал диктофон. В душе таким же шепотом раздавались голоса всех тех, кого навеки забрало себе такое холодное море.