Свет в темноте

Дни текли, сливаясь в однообразную вереницу, но я начал замечать в них едва уловимые, но столь важные перемены. Они были подобны первым робким росткам, пробивающимся сквозь мёрзлую землю после долгой зимы. Хаюн понемногу возвращалась к жизни. Она стала лучше есть. Теперь мне не приходилось уговаривать её, силой вкладывая вилку в онемевшие пальцы и следить за каждым куском, словно за непослушным ребёнком. Я просто ставил перед ней тарелку, и она, пусть и без особого энтузиазма, но доедала её.

Но самое главное изменение было в её глазах. Раньше это были два потухших уголька, пустые озёра, в которых не отражалось ничего, кроме собственной боли. А сейчас... сейчас в их карих глубинах снова появилась жизнь. Не та буйная, искрящаяся, что была раньше, а тихая, осторожная, но несгибаемая. Жизнь, которая, вопреки всему, хотела быть сильной, хотела выжить. Пару раз я заставал её не в спальне — она сидела в гостиной, укутавшись в плед, и просто смотрела в окно, или же медленно спускалась на кухню за стаканом воды. Каждый такой выход из добровольного заточения был для меня маленькой победой.

Внутри же меня кипела ярость, чёрная и беспощадная. Я бы с радостью начал охоту на того ублюдка, Тэсока, чтобы найти его и размазать по стенке, как отвратительное насекомое. Чтобы он получил по заслугам и больше никогда не смог причинить боль ни ей, ни кому-либо ещё. Но Хаюн упорно молчала, закованная в броню стыда. Она не хотела огласки, не хотела, чтобы об этом узнали. «Не поднимай шум», — говорил её испуганный взгляд. Ладно. Я согласен. Никаких судов, никаких официальных заявлений. Я могу справиться с этим сам. Я бы избил его так, чтобы он навсегда забыл, как ходить. Но парадокс был в том, что Тэсок будто испарился. Почти. Словно почуяв опасность, он перестал названивать и слать свои мерзкие послания. Найти его через телефон Хаюн я не мог — она либо удалила его номер, либо спрятала телефон так, что я не смог его найти. Эта пауза была зловещей.

В тот день я вернулся домой с Берри после визита к ветеринару. Меня беспокоил её вялый вид, плохой аппетит и то, как она целыми днями лежала на своей лежанке, равнодушная ко всему. В своём апатичном состоянии она до боли напоминала Хаюн в самые тяжёлые дни. К счастью, ветеринар успокоил — у Берри был стресс. Вероятно, от того, что она оставалась подолгу одна. Я был так поглощён заботой о Хаюн, что забыл о своём верном четвероногом друге. Лишь автоматически подсыпал корм и коротко выводил на прогулку. Возможно, на Берри также повлияло внезапное исчезновение Хаюн, с которой они успели стать неразлучными подругами. Я корил себя за эту забывчивость.

Переступив порог, я услышал приглушённые звуки на кухне — не то звон посуды, не то шум воды. Берри, словно почуяв нечто знакомое и приятное, тут же оживилась и заковыляла в сторону звуков. Я последовал за ней.

И замер на пороге. В кухне, освещённая мягким светом вечерней люстры, стояла Хаюн. В её руках был чайник, и она наливала кипяток в большую миску, где уже лежали две пачки лапши быстрого приготовления. Неужели? Неужели она сама вышла из своей комнаты и... готовит? До меня вдруг дошло, что из-за поездки к ветеринару я пропустил время ужина. А ведь последние недели я кормил её практически насильно, потому что сама она о еде даже не вспоминала.

Я не мог сдержать лёгкую, почти детскую радость, что увидел её здесь, вне стен её спальни. Она меня не замечала — я вошёл бесшумно, как часто привык двигаться.

— Что ты готовишь? — спросил я тихо, но она всё равно вздрогнула от неожиданности.

В её худых, почти хрупких руках тяжёлый чайник качнулся, и она едва не уронила его.

— Чёрт! — вырвалось у неё, и в этом коротком, живом раздражении было больше жизни, чем во всех её предыдущих молчаливых днях, вместе взятых.

— Давай я, — осторожно взял у неё чайник, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и я почувствовал, как по спине пробежал разряд. Я долил воду в миску.

— Ты будешь есть? — тихо спросила она, и её пальцы легонько потянули меня за рукав. Этот маленький, почти неосознанный жест доверия заставил моё сердство ёкнуть.

Я лишь кивнул, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Хаюн сама вышла и готовит рамен! Это нужно было отметить!

Она тем временем достала две глубокие керамические миски и пару деревянных палочек, расставив их на столе. Я накрыл миску с лапшей тарелкой, чтобы она лучше пропарилась, и повернулся, чтобы снова смотреть на неё. Я не мог оторвать взгляд. Чёрт, я, наверное, улыбался как полный идиот. Её чёрные, блестящие волосы были рассыпаны по хрупким плечам, карие глаза, обрамлённые длинными, влажными ресницами, казались огромными на её бледном личике. А её губы... пухлые, с чётким контуром, но местами покусанные до крови — следы её внутренней борьбы и тревоги. Когда она стояла рядом, я видел макушку её головы — она была такой маленькой по сравнению со мной. Этот контраст вызывал во мне странную смесь умиления и желания защитить её от всего мира. Стоп. Почему мысль о том, чтобы оберегать её, вызывала у меня такое тёплое, щемящее чувство?

Когда лапша приготовилась, Хаюн аккуратно слила лишнюю воду, добавила пакетики со специями и соусом. Она не стала заморачиваться с бульоном или добавками. Это был самый простой, базовый рамен. Но я промолчал. Мне дико хотелось попробовать именно то, что приготовила она.

Она разложила лапшу по тарелкам и молча уселась за стол. Я последовал её примеру. В этот момент подошла Берри, и Хаюн, не задумываясь, взяла её на руки, прижимая к себе и что-то нежно шепча ей на ухо. Собака в ответ принялась радостно облизывать её лицо, скуля от восторга. Они скучали друг по другу.

Я снова не смог сдержать улыбку. Она была такой... естественной. В её присутствии я чувствовал странное, глубокое спокойствие и счастье. Мне не нужны были слова — я мог просто сидеть рядом и наблюдать, как она ест, набирая лапшу в щёки, как запасливый хомячок. Я попробовал рамен. Он был... простым. Но лапша была сварена идеально — упругая, не разваренная. Она рассчитала время с удивительной точностью.

Когда мы закончили, я помыл посуду, а когда обернулся, увидел, что Хаюн стоит прямо передо мной, опустив голову. Она явно смущалась.

— Спасибо, — её голос был тихим, неуверенным, словно она перебирала слова в голове, прежде чем произнести их вслух. — Спасибо, что остался рядом и... помог.

Она говорила с паузами, будто каждое слово давалось ей с огромным трудом, пробиваясь сквозь толщу стыда и страха.

— Я... — я запнулся, совершенно растерянный. Что можно ответить на такое? Моё сердце начало бешено колотиться, наполняясь чем-то тёплым и сладким, от чего перехватывало дыхание.

— Можно тебя обнять?.. — на последнем слове её голос почти сорвался на шёпот, а пальцы нервно теребили край её свитера.

— К-конечно, — я выпалил, застигнутый врасплох. Я думал, что после того кошмара, что она пережила, любое прикосновение мужчины будет для неё пыткой. А теперь она сама... просит об этом.

Получив разрешение, она сделала резкий, почти порывистый шаг вперёд и обняла меня, прижавшись щекой к моей груди. Её объятие было крепким, отчаянным. Я ответил ей тем же, но старался быть максимально аккуратным, боясь сжать слишком сильно, напугать. Мы стояли так, и каждая секунда растягивалась в вечность. И в этой вечности я поймал себя на мысли, что хочу стоять так всегда. Чувствовать её тепло, её доверие, её хрупкость. Это было до боли приятно.

И тут я услышал тихое шмыганье. Хаюн плакала. Беззвучно, но её плечи слегка вздрагивали. Она первая разомкнула объятия, и мне пришлось нехотя отпустить её. Она снова взяла на руки Берри, прижала к себе и, не говоря ни слова, побрела наверх, на второй этаж.

Я остался стоять на кухне один, в полной тишине, пытаясь осмыслить произошедшее. И конечно же, мои мысли снова и снова возвращались к ней. К Хаюн. И тогда, против моей воли, в голову начали пробиваться образы, от которых кровь приливала к щекам. Я представил, как целую её... Как её губы, сейчас покусанные, могут быть на вкус... Мягкие ли они? Нежные?

Я с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать эти непрошеные фантазии. Но они возвращались с настойчивостью прилива. Узнаю ли я когда-нибудь ответы на эти вопросы? Смогу ли когда-нибудь...

Я позволил себе надеяться. Тихо, робко, как тот самый первый лучик в её глазах.