10 глава

Мне пришлось провести в больницетри недели. Потребовалось несколько операций, чтобы восстановить лицо.Кости и кожу сшивали заново, чтобы вернуть мне прежний облик. От закрытой черепно-мозговой травмы у меня началась сильная мигрень, которая не прекращалась даже.после принятия обезболивающего. Я постоянно чувствовала боль. Онациркулировала внутри вместе скровью, отдавалась в глазах, висках и порой была такой сильной, что я едва соображала, где я и кто я.Не знаю, что в итоге страшнее: смерть - или лишиться всего, чем я жила.Я потеряла веру в Бога. Раньше в моей.жизни не было ни одного дня, когда я не возносила бы Ему молитвы. А Он не помог мне в тот один-единственный раз, когда я так в Нем нуждалась. Я больше не смогу играть на пианино. Играть так, как раньше, - виртуозно и чисто. Правая рука не зажила полностью даже после гипса: к трем пальцам из пяти так и не вернулась чувствительность. И наконец - моялюбовь к Давидц - всего за одну ночьона перестала существовать. Он даже не попытался защитить меня от гнева моего отца…Я потеряла все.

Но за все это время я не проронила ни одной слезы и не сказала ни слова. Ни полицейским, ни репортерам, ни врачам. Ни Розе, что рыдала надо мной, бормоча свои бессмысленные молитвы; ни братьям, что клялисьуничтожить Демидовых; ни отцу, что деловито обсуждал с врачами мое лечение, сосредоточенно слушая и заботливо кивая. Решила, что больше ни с кем не стану говорить и не стану давать показания.

Я слишком боялась за свою жизнь,чтобы сказать правду. Но оговоритьДемидовых и доставить отцу этоудовольствие - было еще хуже, чемстрах смерти.

Только один раз мне захотелосьвыговориться и поплакать на чужойгруди, пока боль не отпустит: когдаВиолетта Малышенко приехала навестить меня.Она выглядела ужасно. Красные глаза, серое лицо, словно она не спала много дней, мятая рубашка.Помню, она села рядом и спросила, как я. Я подняла большой палец вверх. Хотела дать знак, что я более-менее, а получилось наоборот, потому что с пальца был сорван ноготь и выглядел он просто жутко. Я тут же спрятала руку. Виолетта взяла мою ладонь иразвернула ее, вглядываясь. Потомхрипло сказала, что передвинулапианино в гостиную. Что теперь,когда я вернусь в ее квартиру, ясмогу играть, глядя в окно на город. Я покачала головой. Сжала перед ней руку в кулак, показывая, что, как бысильно я ни старалась, три пальцана правой руке больше не могутдвигаться. Она все поняла.

- Прости, что не успела, - сказала,пытаясь успокоить сбитое дыхание.Ее душили эмоции, гнев, злость. -Я связалась с Дианой и убедила ее,что Демидовы затеяли очень опаснуюигру. Она должна была помочь тебевернуться домой, но Давид не позволил ей. Я жалею, что потеряла время,пытаясь договориться с ними. Буду жалеть до конца жизни. Слова никогдане будут так же убедительны, какпули…

Я помотала головой, молчаливовозражая. Прикоснулась к ее щеке,заглянула в глаза, положила руки наплечи. Как же мне хотелось возразить ей, поспорить! Слова всегда лучше,чем пули! А разговор, пусть и плохой, - всегда лучше, чем пролитая кровь.Каждая капля крови питает богасмерти. Он уже раздулся от крови,как пиявка, но ему все мало и мало. И никогда не будет достаточно.

Я обняла Виолетту. Она привлекла меня к себе, склонившись надо мной. Потомотстранилась и поцеловала меня в лоб. Словно давно хотела этого, давно хотелаприкоснуться ко мне губами, но воттолько сейчас пришло время.Как жаль, что она не поцеловала меня раньше. Например, в ту ночь, когда я играла для нее, а она смотрела.Если б она поцеловала меня тогда,то сейчас я бы лежала не на этойбольничной койке, а скорей всего, вее постели, на ее груди. Мы бы пиливино, и я бы играла ей мелодии, сидя перед пианино в ее рубашке на голое тело.Судьба не швырнула бы меня Давиду Демидову, как котенка бультерьеру.Я бы не пыталась примиритьнепримиримое: огонь и воду, летои зиму, солнце и мрак. И я бы незаплатила за это так дорого…

* * *

Мое возвращение домой решилиотпраздновать с размахом. Родня поотцовской и материнской линии,братья и сестры, с которыми я негорела желанием увидеться. Гораподарков для меня, которые мне нехотелось открывать. Роскошный ужин, огромный стол, скатерти изегипетского хлопка, дорогое вино -праздник, на который я предпочла бы не приходить.

Вызванные на дом визажист ипарикмахер уложили мои волосы,покрыли лицо толстым слоемкосметики и завили ресницы.Маникюрша нарастила мне ногтивзамен сломанных и сделалабезупречный французский маникюр. Швее пришлось перешивать купленноедля меня платье: оно висело на мнемешком.

Я не могла отделаться от мысли,что я - покойник, которогонекростилисты украшают передпохоронами. Накладывают косметику и маскируют те места, где сшивали кожу. Чтобы родным, провожающим мертвеца в последний путь, не пришлось волноваться и испытыватьнеприятные эмоции. Чтобы последнее, что они увидели, была безупречная пудра, красивые локоны и пышные кружева.

А ведь Маша и в самом деле большенет. Она умерла в том лесу, средимха и папоротников. Лисы съели то,что осталось. Трава проросла сквозькости. А в глазнице черепа поселилась маленькая ядовитая змея. Она похожана шнурок из металлических нитей,но капли ее яда хватит, чтобы убитьвойско…

- Может быть, у вас есть какие-топожелания? - услужливо спросилапарикмахер, раскладывая передомной журналы. - Я могу сделать вамстрижку, высветлить пряди, уложить ваши волосы как угодно…

Я только головой помотала.Потом мой взгляд упал на портрет вжурнале, на котором была запечатлена брюнетка с ледяным взглядом и длинными иссиня-черными волосами,завитыми в небрежные локоны. Онанапоминала мне Диану Демидову, иеще Веронику из Ривердейла, и еще,глядя на нее, я почему-то вспомнила о ведьмах, Хеллоуине и черной магии.Эта брюнетка словно олицетворяласобой все, что ненавидел мой отец.

Я коснулась руки парикмахерши,указала на портрет модели в журнале, а потом - на свои волосы.

- Вы уверены, мисс? У вас такойкрасивый, благородный блонд! Многие девушки мечтают добиться такого оттенка. И к тому же черный цвет подчеркнет бледность вашего лица. А если вы захотите вернуть прядям исходный цвет, то поможет только магия или придется отращивать их снова несколько лет.

Я только усмехнулась в ответ. Даже не уверена, что у меня есть эти несколько лет. Смирновы не живут так долго.

* * *

Если бы отец мог испепелять взглядом, я бы первая превратилась в уголь. Роза охнула, когда увидела меня спускающейся по лестнице в гостиную.На мгновение умолкли гости, когдаузнали во мне Марию Смирнову, которая в детстве была кудрявой и рыжеволосойбестией, потом с Божьей помощьюволосы сами собой распрямилисьи приобрели чистый золотистыйоттенок, а теперь, не иначе как подвлиянием депрессии, бедняжкавыкрасила их в цвет воронова крыла.Да еще и платье надела в тон -угольно-черный сатин, холодный иневесомый, как сумерки.Виолетта Малышенко, котораятолько-только вошла в гостиную,остановилась, словно молниейпораженная. Не узнала меня. Потомвзяла два бокала с шампанским и, не сводя с меня глаз, зашагала ко мне на встречу.

- Если бы я знала, что сюда прибудетсама Королева ночи, то не посмелабы опаздывать. Ты потрясающевыглядишь. С возвращением домой,- проговорила она тихо. Так, чтобыуслышала только я.

Я улыбнулась и взяла ее под руку Малышенко оценила мой новый оттенок волос и мой образ. И Роза нескажет мне ничего плохого. А мнение остальных - да пусть в задницу его себезасунут.

Когда всех пригласили к столу, японяла, что совсем не хочу есть. За все то время, что я находилась в больнице, организм отвык от еды. Врачи перед выпиской настаивали, что мне нужноначинать есть и без питания я не смогу поправиться, однако от одного запаха еды меня выворачивало наизнанку.Но еще больше меня мутило отлюдей. От их раздражающей суеты ибессмысленных разговоров.

- Демидовы пожалеют! Они заплатят!Бог их проклянет! Они не уйдутбезнаказанными! - клокотала сидящая рядом с отцом моя двоюродная тетка.

Сколько себя помню, она никогда неотличалась тактом, а суетливостьюнапоминала курицу, которой толькоотрубили голову: все эти прыжки,беготня, хлопанье крыльями когоугодно могли свести с ума. И черт быс ней, но разговор подхватили другие. На головы Демидовых посыпались проклятия и пожелания сдохнуть вмуках. Даже малютка Агнес вытерлапальчики о платье и объявила:« Демидовым - смерть». И почему-тоименно ее слова - слова ребенка,который еще в куклы играет, -привели меня в ужас. Ведь она непонимает, о чем говорит. Что ейрисует ее воображение в эту минуту? Монстров? Инопланетян с плотояднойдырой вместо рта? А что, если онилюди, Агнес? Такие же люди, как мыс тобой. И неужели ты уже позабыла, как играла с Давидом Демидовым ивосхищалась его прекрасной Алисой?

Я смотрела в тарелку, не решаясьподнять глаза. Отец сидел напротив, и одно его присутствие приводило меня в ужас. Один его взгляд мог заставить меня панически бежать из гостиной прочь.

- Мы не знаем, кто сделал это, -вмешался в разговор Сава. - И покаМаша снова не заговорит, нельзяделать выводы.

- Кто же еще мог сделать это? -возразил мой отец. - Тем более у насесть свидетельства того, что ДавидДемидов ту ночь был замеченнедалеко от того места, где нашлиМашу. Не так ли, Виолетта?

Я почувствовала, как кровь отливаетот лица. Как потеют ладони и кишки сжимаются в один тугой узел. Отец лгал, бессовестно и с совершенноровным лицом. И просил Малышенко подыграть ему на радость гостям.Я вскинула на Виоллетту глаза иувидела, что она смотрит на меня. Ее взгляд был прикован ко мне, и она пыталась рассмотреть во мне что-то. Правду. Правду о том, что случилось той ночью.

- Виолетта? - повторил мой отец. - Яговорю о тех документах, что вы дали мне сегодняшним утром.

- О каких документах? - спросилаМалышенко, и по ее голосу я поняла, что она раздражена. Верней, она в ярости оттого, что отец пытался сделать из нее идиотку. Не было никаких бумаг. Не было никаких доказательств того, чтоэто был Давид Демидов. Не было ничего, кроме непомерного желания моего отца в очередной раз посмеяться надо мной.

Я поднялась из-за стола, едвасдерживая слезы. Мне нельзя плакать, иначе я не смогу остановиться. Иначемое сердце не выдержит всей этойнесправедливости и разорвется.Я вышла из гостиной, хотя отецокликнул меня, и его оклик былотнюдь не ласковым. В ту секунду менянастигла мысль, что он не успокоится,пока не уничтожит меня. Что я будуслужить или ему, или царству червей.Что я буду играть по его правиламили…Или моя игра закончится раньшевремени.

Я быстро вышла в сад и огляделась.Обволакивающее покрывалосумерек уже легло на землю. Накобальтово-синем небе созрелапервая звезда. Ветер тронул прядьмоих волос, как флиртующий парень, которому не терпится сделать менясвоей. Мир был безумно красив в этутихую меланхоличную минуту. Ивнезапно я ощутила себя лишней вэтом мире. Ошибка, нелепость, брак.Овца, полюбившая волка. Смирнова, не пожелавшая воевать с Демидовыми.Коварный аспид в голубином гнезде…

Позади меня хрустнула ветка.Я слишком поздно заметилапреследователя. Резко развернулась,инстинктивно сжав руки в кулаки.

- Это я, - сказала Виолетта, медленноподходя ближе. - Просто хотелаубедиться, что с тобой все в порядке. За столом ты выглядела испуганной.

Она подошла ближе и протянула мне кусок торта на блюдце. Я взяла блюдце, хотя есть не хотелось.

- Хочешь пройтись? - спросила она.Я кивнула, взяла ее под руку, и мывдвоем побрели по садовой аллее,прочь, в темноту. Все что угодно,лишь бы не возвращаться в дом.Легкое чувство ностальгии вошло всердце: когда-то давно мы с Малышенко уже прогуливались по этому самомусаду в мой день рождения. Тогда жея узнала, что она детектив и работаетна моего отца, и ужасно разозлиласьна нее. Помню, как бежала за нейчуть ли не до самой парковки, чтобы высказать ей  все, что я о ней  думаю. Наивная дурочка, мечтающая о мирево всем мире и презирающая тех, кто становится на тропу войны.

Теперь все это казалось забавным,даже смешным. Что, если никто изнас не заслуживает быть спасенным?Никто из нас не заслуживает такоймилости, как примирение и прощение.Что если все мы - и Демидовы, и Смирновы.Первые  - носим внутри столько ненависти,злобы и жестокости, что Бог хочетлишь одного - нашей смерти? Что, если мир станет только лучше, когда все мы сгнием в земле?

Должно быть, Малышенко думала о том же, потому что внезапно спросила:

- Все еще мечтаешь примирить ваши семейства?

Мы сели у фонтана, я откусила кусокторта и помотала головой. Примирение - волшебный единорог, которого видяттолько шизофреники и слишкомвпечатлительные дети.

- Почему? - спросила она. - Ведь неДемидовы сделали это с тобой.

Я вскинула на нее глаза, паническиозираясь. Откуда она знает?! Как поняла?

- Все просто, - тут же пояснилаВиолетта, заметив мой испуг. - Послевозвращения из больницы ты ведешь себя так, словно кто-то держит тебяпод прицелом и может убить влюбой момент. Боишься своей тени и выглядишь так, как будто находишься не среди семьи, а среди врагов… Это были не Демидовы . Это был твой отец.Так?

Виолетта была хорошим психологом.Замечала вещи, которые ускользалиот других. И, должно быть, давнопоняла, что во всей этой истории,приключившейся со мной, что-тонечисто.

- Просто кивни. Тебе не обязательночто-то говорить, - снова попросила она и коснулась моей щеки.И это прикосновение, нежное иосторожное - милость, которую ясовершенно не ждала, - заставиломое сердце пропустить удар. Все то хорошее, что я знала о Малышенко и чувствовала рядом с ней, былословно многократно помноженоэтим прикосновением. Я прижала ееладонь к своему лицу и закрыла глаза.

Удивительное дело - контраст: послевсей той жестокости, что я пережила, ее руки были словно обещанием рая.И я кивнула. Я призналась. Не смогла солгать.

Малышенко помогла мне подняться на ноги, набросила свою куртку мне на плечи и,глядя в глаза, сказала:

- Ты не можешь оставаться с ним под одной крышей. Я могу забрать тебя туда, где будет спокойно и безопасно.Взамен мне ничего не надо. Простоскажи, что ты согласна, ну или кивни, и я заберу тебя отсюда.

Земля словно ушла из-под ног. Ушизаложило. Я вцепилась в ее плечитак крепко, словно Малышенко вот-вот могла исчезнуть. Она предлагала мнебезопасность. И это было самоесоблазнительное предложение из всех, что мне когда-либо делали.

Я открыла рот, набрала воздух в легкие и хриплым, срывающимся голосом произнесла:

- Когда?

* * *

Я уехала с ней ту же ночь. Вернулась вдом, только чтобы обнять напоследокСаву, Максима и Роза.

- Виолетта отнесла тебе сладкое? -спросила она. - Этот торт я самаиспекла.

Я кивнула и сжала ее в объятиях.

- Она мне нравится, - сказала она. - Мое сердце подсказывает, что она девушка что надо.

Мне интересно, что ты скажешь о ней завтра, Роза. Когда узнаешь, что я сбежала с ней и больше не вернусь.

Отец окликнул меня, когда яподнималась по ступенькам в своюкомнату. Моя спина одеревенела отодного его голоса.

- Спокойной ночи, Маша, - сказалон, подходя ближе. - Увидимсязавтра. И будь добра, свяжись завтра с парикмахершей и попроси ее вернуть твоим волосам пристойный вид. Моей дочери не подобает выглядеть, какведьма на шабаше.

Я даже голову не повернула.Усмехнулась про себя мысли, чтоскорее побрею голову налысо. И ещезавтра я буду так далеко отсюда,насколько это только возможно.Я взяла с собой только куртку илекарства, что прописал врач.

Оглядела напоследок свою комнату и хотела было прочесть молитву и попросить Бога позаботиться о Розе и Агнес, но остановила себя. Господь не услышит. Как не услышал мои крики о помощи.

Потом я подошла к книжной полке и сняла с нее книгу, в которой все эти годы хранила письмо от Давида. Я часто доставала его, чтобы перечитать.Сейчас же просто вынула и разорвала на мелкие кусочки. Все равно в нем небыло ни капли правды…

Виолетта ждала меня в машине, сразу за воротами.

- Все окей? Как ты? - спросила она, как только я захлопнула дверь и машина рванула с места.

- Странно, - сипло ответила я. - Какбудто все это происходит не со мной.А я просто стою и смотрю на это состороны.

- Это защитная реакция. То, что надо в этой ситуации.

- Что теперь? - спросила я, теряя голос от внезапно накатившего на меня ужаса неопределенности.

- Ты голодна? У меня дома нетничего, кроме вина. Хочешь, заедемкуда-нибудь и возьмем еду на вынос?

- Мне хватит вина, - буркнула я.

- О да. - Виолетта тихо рассмеялась ивключила музыку.

«Мой замок сравняли с землей за одну лишь ночь.Я сглупила и на перестрелку взялатолько нож.Мою корону отняли, но, знаешь, мневсе равно…» - пела какая-то певица,чье имя я так и не смогла вспомнить.

- Тебе все-таки надо поесть, - сказалаМалышенко.

Мы заехали в небольшой ресторан,заказали и забрали оттуда свой ужин и приехали к Виолетте.Ее квартира внезапно показаласьмне лучшим местом на земле. Здесьбыло уютно, тихо, никто не задавалвопросов и не требовал ответов. Здесь не было страшно. Здесь я не должна была сидеть за одним столом с тем, кточуть не убил меня. Здесь был тот, кому можно довериться.

Я смотрела, как она хлопочет на кухне, закатав рукава рубашки, и впервые за долгое время чувствовала себя такспокойно и счастливо, словно наконец оказалась… дома.

Виолетта поставилана стол тарелки. Ужин в ее компании показался мне в сто раз аппетитней того, что был на празднике в мою честь.

- Что мне делать дальше? - спросила я.

- У меня есть дом в поселке за городом. Ты можешь тамукрыться, пока все не разрешится. Природа,река, живописное место, овечкина зеленыхлугах… Надеюсь, ты любишь овечек.

- Просто обожаю, - ответила я.

- Прекрасно. Моя сестра живетнеподалеку и поможет тебеобустроиться. Обычно она занятасвоим домом, живописью иклиентами, для которых проектируетсяинтерьеры, поэтому не будет слишком тебя беспокоить. Если, конечно, не проникнется к тебе симпатией. В такомслучае готовься отбиваться от нее.

- Я уже люблю ее, - усмехнулась я.

- Не спеши, - рассмеялась она. - Имяу нее, конечно, ангельское, но затоона обладает удивительным даромсводить людей с ума своей энергией и оптимизмом.

- Энергия и оптимизм - это то, чтомне надо. Как ее зовут? - Я уже былазаинтригована.

- Ангелина. Но все зовут ее просто Геля.

- Ви и Геля. Мне нравятся вашиимена… Ваша семья тоже быларелигиозной?

- О да… Тот особый тип религиозности,когда ты каждое воскресеньепротираешь штаны в церкви, а после мессы сразу идешь в бар через дорогу и напиваешься там до чертиков, - улыбнулась она.

- У тебя имя архангела, между прочим.

- Я не большой знаток Библии, нооб архангеле Виолетта наслышана, -усмехнулась Малышенко.

- Нас всех тоже назвали похристианским мотивам. Савелия -в честь третьего сына Адама иЕвы, от которых берет начало родчеловеческий. Максима - в честьархангела Максима. Мое имя означает«христианка», а имя Агнес - «ягненок».

- Прямо божественный отряд.

- Не то слово, - усмехнулась я.

- Хочешь бокал вина? - спросила она,покончив с посудой и захлопнувпосудомойку.

- Только если составишь мнекомпанию.

Ви  открыла бутылку, разлила винои протянула мне бокал. Я отпила глоток и сдвинула брови. Оно пахло черными ягодами и какими-то ароматнымицветами. На вкус было слегкасладкими медово-терпким. Алкоголя я не почувствовала вообще, до того сильным был аромат.

- Это точно вино, а не нектар богов?Покажи бутылку.

Виолетта поставила на стол бутылку,и я сощурилась, изучая старуюпожелтевшую этикетку.

- Бургундское «Домен Леруа»семидесятого года? - усмехнулась я.

-Ну естественно, что же нам еще пить, как не вино за несколько сотен… а повод какой?

- О, поводов у нас предостаточно, -ответила Малышенко. - Например, ты жива, говоришь и даже шутишь.

Я отсалютовала ей и чокнулась с ней бокалом.

- Должно быть, мой отец платиттебе целое состояние, если ты такразбрасываешься деньгами. Ничего,подожди завтрашнего дня, когда тыостанешься без работы, - вздохнула я. - А возможно, даже приобретешь новоговрага. Я хорошо знаю своего отца,Виолетта. Он не из тех, кто прощаетлюдям неповиновение. Знаешь, только сейчас до меня дошло, что я подставилатебя, когда согласилась сбежать.

- Не волнуйся. У твоего отца сейчасесть более важные проблемы, чемты или я. Давид Демидов, например,который все еще не нашел свою жену…

Боль и обида снова шевельнулисьвнутри при одном упоминанииего имени, но я не позволила этимчувствам завладеть мной. Давид незаслуживает, чтобы я даже простодумала о нем…

- И который не успокоится, пока неотомстит, - добавила Малышенко. Я сделала глоток вина и откинулаголову на спинку дивана.

- Никогда не думала, что скажу это,но… целиком и полность разделяюего план. Пусть приступает.

- Правда? А как же мир во всем мире? - улыбнулась Малышенко, хотя взгляд осталсясерьезным.

- Как оказалось, мир - это иллюзия, за которой бегают только дети, идеалисты и идиоты. Теперь я хочу другого: чтобыникто и никогда не смел похищатьменя и обращаться со мной как свещью. Хочу перестать быть пешкой, которую все используют, как хотят. Хочу, чтобы мои враги думали триста раз, прежде чем сделать ход противменя. А лучше, чтобы они все былимертвы! И наконец - чтобы мой отецзаплатил за все, что сделал со мной.Как только я встану на ноги, как только наберусь сил, он пожалеет, что поднял на меня руку.

Виолетта не ответила, но мнепоказалось, что она разочарована.

- Месть пьянит круче наркотиков, но, как и наркотики, она еще никого не делала счастливым, - наконец сказала она.

Я встала с дивана, подошла к окнуи уставилась в темноту. Городнапоминал россыпь мерцающей магической пыли на ладони великана. Мне всегда нравилась ночь. Но теперь, после всего случившегося, я началаиспытывать тревогу, глядя во мрак.

- А кто сказал, что люди должныстремиться к счастью? - пожалаплечами я. - Нет, на этот раз я выбираю месть. Это мое единственное желание,которое я хочу исполнить. Больше уменя ничего внутри нет. И больше яничего не хочу. Вообще ничего. Этаненависть - мой источник энергии.Забери их - и я мертва.

Виолетта смотрела на меня такпристально, словно я была опаснымпришельцем, который ей вот-вотполруки откусит. Я видела ееотражение в стекле. Наверное, пыталась сопоставить образ той меня, которуюона знала, и образ того человека, каким я стала.

- Есть множество других вещей, радикоторых стоит жить. И однажды ты о них вспомнишь.

- И что же это за вещи? Любовь?- фыркнула я, разворачиваясь изаглядывая ему в глаза. - Величиеприроды? Детишки, бегающие вокруг? Вместе стареть, любуясь на звезды, и прочая херня?

Малышенко пожала плечами.

- Вообще-то я имела в виду секс. И гамбургеры.

Я не выдержала и рассмеялась. Ну идела, всего пятнадцать минут назадмне хотелось мести и больше ничего.А теперь я хочу… ну как минимумгамбургер.

- Ладно, представь, что ты отомстилавсем врагам и при одном упоминании твоего имени они марают подгузники.Что дальше? - спросила она.

- Как только мы с отцом расквитаемся,я уйду в монастырь.

Виола рассмеялась, но заметив, что я абсолютно серьезно, пробормотала:

- Ты шутишь…

- Не хочу иметь ничего общего сбренной жизнью, с людьми, ихинтригами, ненавистью друг к другуи жаждой уничтожать все вокруг, -продолжила я. - Смирновы и Демидовы многому меня научили, а именно:не пытайся остановить войну междуводой и пламенем. Либо утонешь, либо сгоришь.

- Для того, чтобы не иметь ничегообщего с людьми, не обязательноуходить в монастырь. Можно простопоселиться на острове, откреститьсяот интернета и кабельного и целыми днями играть в «солитера».

- Боже, как банально, - закатила глаза Я.

- Как будто монастырь - не банально.Молишься, псалмы поешь и делаешь вид, что проживать жизнь в четырех стенах - это нормально. Ты создана длядругого и прекрасно знаешь это.

- Угу. Для секса и гамбургеров? -хмыкнула я.

- Да хотя бы. Секса, гамбургеров,чтобы бегать в бикини по пляжу, пить «Пинаколаду» с зонтиком, играть на гитаре, красить волосы в разные цвета, есть кексы с марихуаной в баре на Тенерифе, сделать татуировкуна заднице, носиться на машине сопущенными окнами, визжать нааттракционах, плакать над грустными фильмами, смеяться над своими юношескими фотографиями, петь караоке в три часа ночи…

Она подлила нам вина и продолжила:

- Это не все. Еще снимать дурацкиевидео в «ТикТоке», собирать деньги на спасение белуг, ходить на вечеринки в бесстыдно коротких платьях, написатькнигу, открыть выставку карикатур в городской галерее, слушать музыку  в саду в гамаке, подставляя лицо летнему солнцу, покупать дорогие туфли, пить дешевое вино, печь по утрам блинчики тому придурку, которому повезет стать твоим парнем,возлюбленным…

Виолеттв чокнулась со мной бокалом и,видя, что я не спешу ее перебивать ислушаю, как зачарованная, закончила:

- Смотреть с ним перед сномстендапы Щербакова, объедаясьмороженым, проводить каждое летона берегу океана, завести пять собак, выучить все созвездия на небе, купить сноуборд и коньки, прыгать со своимидетьми на батуте, печь баклажанына гриле… Подожди, - она возвела глаза к потолку, - я забыла кое-что оченьважное. Что-то очень, очень важное…Ах да, пончики из Offbeat. Пальчикиоближешь.

Пару секунд я просто смотрела на еелицо, задыхаясь то ли от внезапнойсентиментальности, то ли отраздражения. Захотелось ответитьчто-то резкое, что-то вроде «Это списокиз журнала "Гламур" для тех, у когокризис среднего возраста?»Но хватило духу признать, что мойсарказм будет всего лишь защитнойреакцией. В сказанных мне словахбыло слишком много эмоций, жизни истрасти. Это был «список счастья», а в счастье я больше не верила.Змеям оно не нужно. Змеям нужно,чтобы на них просто не наступали.

- Мне нравится то, каким ты видишьмир, - наконец сказала я. - Жаль, что явижу его иным…

- Каким видишь его ты? - спросила она.

- Гладиаторской ареной, где выживает самый сильный и жестокий. Гдельется кровь, хрустят кости, юныеи красивые расстаются с жизнью,а те, кто мог бы остановить это,хлопают в ладоши и орут «еще!». Гдечеловеческая жизнь ничего не стоит.Где смеются над тем, у кого мягкоесердце и чистая 0-совесть. Где всеможно купить и продать, а за то, чтоякобы не продается, нужно простопредложить больше - и оно твое. Гдечеловек, мечтающий о мире и любви,в итоге оказываетсяискалеченным и изуродованным… - Я отвернулась, пряча лицо.

- Ты по-прежнему красива, Маша.

- На моем лице такой слой косметики, что родную кожу придется откапыватьлопатой. Сегодня перед сном я смоювсе это, и завтра утром ты не узнаешь меня. Синяки еще не везде сошли и кожа местами желто-фиолетовая.Правый глаз до сих пор не полностьюоткрылся, без косметики это будетвидно. И еще следы от швов на лице.Их постарались сделать незаметными, HO…

Голос предал меня, и я замолчала,утерла рукавом нос. Виолетта шагнула ко мне, откинула волосы с моего плечаи заставила повернуться. Ее рукиобняли меня, обвили меня. Былостранно стоять к нему так близко, но эта близость не вызывала дискомфорт.Наоборот - чувство покоя.

- Дурочка, ты слышишь, что я тебеговорю? Ты по-прежнему красива, идело не в косметике. Ты едва выжила, но до сих пор можешь улыбаться. Тыпрошла через ад, но по-прежнемупереживаешь о том, как выглядишь.Тебя чуть не убили, но сегодняты пьешь вино и даже немногошутишь. Тебе должно быть на всеплевать, но ты все же переживаешьо моем благосостоянии и боишься,что я обеднею, если открою ещеодну бутылку вина. Ты должна всехненавидеть, но ты уже любишь моюсестру. Ты по-настоящему красива,потому что до сих пор способна на все это.

Я обняла ее в ответ, черпая энергиюв ее близости. Мне нужны былиэти слова, мне нужны были этиприкосновения, чтобы сновапочувствовать себя живой. Чтобычувство, что я никто и ничто, оставило меня хотя бы на минуту. Чтобы мир хотя бы на мгновение перестал бытьтаким, каким видела его я, и стал таким, каким его видела Малышенко.

Она в ту ночь уступила мне своюспальню, сама легла на диване вгостиной. Одолжила мне одну из своих футболок, в которую я с удовольствием переоделась, так как вечернее платье,сшитое из жесткого, холодногополиэстера, больше напоминалоорудие пыток, чем одежду, а пижамуиз отцовского дома я не взяла. Мояголова утонула в подушке, и я закрыла глаза.

Во всем мире - во всем огромноммире - сейчас не было иного места, вкотором я бы хотела оказаться.