Глава десятая. Братец, братец, ну и чудеса!

Разобрать мелкий угловатый почерк с первого раза было непросто. Карл Видеманн хорошо позаботился о том, чтобы никто не сунул нос в его личные записи, но Эль это не остановило. Среди всех наук, которым обучал её отец, расшифровка текстов нравилась ей больше всего, и усердное копание в откровениях портного только разжигало в ней азарт.

Периодически она вставала, чтобы отвлечься, и изучала мелочи, которыми был заставлен кабинет Хесселя. Среди них отыскались слащавые семейные портреты, открытки с фотографиями живописных альпийских курортов, стеклянные фигурки кошек, целая гора перьевых ручек, собранный из мелких деревянных деталей фрегат и неровный строй пустых бутылок из-под ликёра, спрятанный в платяном шкафу.

Возможное пристрастие Альбрехта к алкоголю вызывало у Эль искреннее любопытство. Что могло привести холёного комиссара к пагубной привычке? Его желание доказать всем вокруг, что он уже давно вырос и имеет право на «взрослые» развлечения? Или какие-то глубокие переживания, не дающие ему спокойно жить в трезвом состоянии?

Все эти вопросы вмиг исчезали, когда она возвращалась к дневнику Карла Видеманна. Первые записи в нём не представляли собой ничего интересного: это были восторженные и не слишком похожие на правду воспоминания о детстве и юности братьев Видеманнов. Описания красот пригорного города Грюненберга и вод Штайнензее занимали почти всю первую половину книги записей и перемежались с бесполезными пометками о приёмах пищи.

Несмотря на возрастающую скуку, Эль не пропускала ни одного слова, старательно вчитываясь в скачущие вверх-вниз строчки. Истории о юношеских годах резко обрывались: после них шли карандашные наброски уродливых детских лиц, а затем — первые упоминания учеников гимназии, о пропаже которых рассказывал Дитрих.

«Мальчишки, которым мы шьём школьную форму, приходят к нам уже не первый раз. Мы знаем, чем привлечь и удержать их. В их присутствии я не боюсь показать себя таким, какой я есть, хотя понимаю, что мне нужно скрываться».

«Я уверен: эти мальчики будут хорошими актёрами. Они все как один вежливые, послушные и, что главное, доверчивые. Такими их сделала гимназия, а нам это только на руку».

«Нам удалось уговорить их на «дополнительные практические уроки». Мы хорошо умеем убеждать. Шитьё им, конечно, не нужно, но никто из них не сумел отказать».

«Каждый вечер мы обсуждаем наш план, чтобы ни в чём не ошибиться. Я думаю о нём, даже когда голова раскалывается, а тело перестаёт слушаться. Надо успеть сделать всё до того, как мой разум перестанет мне подчиняться».

Эль перелистнула несколько страниц с очередными жуткими рисунками. Вместо лиц на них были изображены костюмы с надписями — те, что она уже видела на воспитанниках портного.

«Я бы хотел быть главным, но не могу. Просто не выдержу. Зато у меня не менее важная роль: мне нужно стать тем, кем я давно хочу. Тем, кто сильнее и умнее меня. Справлюсь ли я, если я настолько немощен, что обо мне все успели позабыть?»

Помедлив, Эль вернулась в начало дневника. У неё возникли сомнения по поводу личности того, кому он принадлежал, но подтверждения своей догадке она не нашла: подписи на обложке, исписанной странными символами, не было.

«Это случится уже завтра. Мы готовы. Молюсь, чтобы всё прошло так, как нам того хочется».

Следующий разворот занимали три жирных восклицательных знака.

«Всё получилось. Птички в клетке. Меня никто не подозревает».

«Откуда здесь взялся этот наглый аристократишка?! Почему он решил, что имеет право в чём-то меня обвинять? Я отлично сыграл свою роль, и он должен тоже в это поверить! Мне не нравится, как он смотрит на меня этими страшными синими глазами!»

«Аристократишка ушёл ни с чем. Меня невозможно обвинить. Я просто портной, который в день пропажи мальчиков занимался тем, что и положено портному. Я молодец!»

— Да уж, — пробормотала Эль вслух. — Тот ещё молодец...

«Аристократишкой» явно был её отец, пытавшийся разобраться в похищении мальчиков. Её удивляло, что он так и не смог докопаться до истины и вывести Видеманна — а точнее, обоих Видеманнов — на чистую воду, несмотря на то что ответ таился на поверхности и добраться до него Вильхельму бы не составило особого труда. Что или кто тогда мог его остановить? Почему он так и не поделился подозрениями по поводу Карла Видеманна с Дитрихом?

И всё ли барон рассказал ей о том дне?..

Эль постучала ногтями по столешнице. Она не хотела вспоминать о Дитрихе, чтобы мысли о нём не отвлекали от более важных вещей, но всё равно бесконечно возвращалась то к рассказу барона о Карле Видеманне, то к его словам о сохранении чести фон Штернфельсов, то к тому, что случилось в кабинете по её собственной идиотской прихоти.

Какая ерунда!

Вскочив, она ударила ногой по ножке стола. Спинка отъехавшего кресла ударилась о подоконник. Хрустальная рюмка, вздрогнув, упала на бок. Эль схватила книгу записей, сжала её так, что на мягкой кожаной обложке появились вмятины, и, собравшись с силами, уставилась на текст.

«Никто не догадывается, где находится наше тайное место, но я всё равно чувствую, что кто-то за нами наблюдает. Мы думаем, что мне просто кажется: из-за снадобий мой разум не так чист, как раньше. Но эти навязчивые ощущения не мешают мне наслаждаться нашей постановкой. Костюмчики сидят идеально, испуг никак не повлиял на послушность, роли заучены блестяще. О таком мы даже и мечтать не смели».

«Почти все мальчики умеют хорошо обращаться с ножами. Те, у кого не получается, — первые на выбывание. Играть со слабаками неинтересно, и от них нужно избавиться в первую очередь».

«Сегодня последняя репетиция. Завтра всё будет по-настоящему».

«Не могу много писать! Ручка выпадает из пальцев, тело охвачено дрожью. Мы никогда не испытывали ничего подобного! Это не просто высшая степень удовольствия, это нечто большее...»

Нижняя часть страницы была густо замазана чёрной краской, а детальный рисунок — кошмарная сцена убийства одного из детей — покрыт засохшими разводами настоящей крови.

«Моя болезнь отступает. Чуда не случилось: причиной всему — наша постановка, к которой мы готовились годами. Наши труд и преданность делу дали свои плоды. Ещё немного — и я окончательно излечусь и смогу продолжать...»

Фраза обрывалась у линии неровно оторванного куска листа — она была последней в череде записей тридцатилетней давности. И вновь наброски, чёрные прямоугольники, рваная бумага... Следующие, гораздо более свежие заметки начинались неожиданно, сразу после чернильной морды, в которой Эль узнала зубастого деревянного монстра — или Щелкунчика, как его назвал Рыжий. От перенапряжения из ноздри выступила капля крови. Вытерев её перчаткой, Эль вернулась к чтению — и тут же раздражённо чертыхнулась, услышав стук открывающейся двери.

— Прошу прощения. — Хессель виновато улыбался, как впервые опоздавший на урок гимназист. — Я не думал, что нужно предупредить коллег о вашем...

Эль стукнула ладонью по книге записей.

— Альбрехт, будьте добры, заткнитесь и молча посидите где-то в уголке! Если я сейчас упущу мысль, всю оставшуюся жизнь буду упрекать в этом вас!

Хессель шагнул к одному из стульев с тёмно-синими сидушками, аккуратно положил пальто на колени и замер. Казалось, он даже перестал дышать, и в другое время Эль обязательно бы над этим посмеялась, однако сейчас всё её внимание целиком и полностью принадлежало дневнику.

«Я здоров, но какой ценой? Нас нет. Теперь есть только я и Оно. Я уехал в Хакелиц и сделал Его, чтобы заполнить пустоту в сердце, но боюсь даже на Него смотреть. Пройдёт много лет, прежде чем я осмелюсь приблизиться к Нему и начать наше — нет, уже моё — дело снова».

«Я открыл портняжную школу, но никто из моих новых воспитанников не подходит на те роли, о которых я опять стал грезить. Возможно, придётся долго ждать, пока не появятся подходящие лица...»

«Иногда я могу быть не собой, а братом. И теряюсь, когда это происходит. Кто я? Я это он? А кто Оно, если это тоже он?..»

«Как мне и казалось ранее, существует третий человек, некий Х., который знает о том, что случилось с первыми актёрами. Пишу об этом и плачу, как ребёнок».

«Х. велит подготовить воспитанников и воспитанниц к новому многоступенчатому спектаклю, который мы должны поставить через год. Не уверен, могу ли я, но Х. грозится, что обо всём расскажет».

«Я всё-таки могу. Мне помогают Оно и кровожадность, которую я вижу в глазах воспитанников. Я рано разочаровался в своих пристрастиях. У меня ещё много сил!»

«Мы начинаем спектакль. Всё ради того, чтобы сюда приехала АФШ, потому что так надо Х., а я хочу любой ценой испытать то удовлетворение, что и в первый раз».

Чёрная краска.

И больше ничего.

— Так и знала, что не надо сюда ехать!

Пролетев через весь кабинет, дневник ударился о дверь и упал на пол, как сдохшая в полёте птица. Эль выскочила из-за стола и пнула его носком сапога.

— Какая-то мразь!.. Выманила меня, а я и повелась!..

— Не хотите выпить? — неуверенно сказал Хессель. — Мне всегда помо...

— Наливайте! — приказала она, наступив на изрядно помятую обложку. — Иначе я за себя не ручаюсь!

Из сейфа появилась закупоренная бутылка. Альбрехт ловко, как заправский кельнер, разлил ликёр по рюмкам. Пока он ставил бутылку обратно и боролся с заевшей дверью, Эль опустошила обе. Вновь повернувшись к ней, комиссар не выказал удивления.

— Должно быть, то, о чём вы прочли, произвело на вас сильное впечатление...

— Не совсем. Зато я поняла, что одна из моих теорий с большой вероятностью может оказаться верной.

Эль в подробностях рассказала Хесселю о прочитанном, не забыв упомянуть о своих подозрениях.

— Когда я пыталась поговорить с Томасом Видеманном, мне показалось, что с ним что-то не так. Это был не больной человек, а тот, кто пытается больным человеком притворяться и делает это весьма неплохо, потому что хорошо знает, каково это — страдать от болезни. И сейчас я могу почти со стопроцентной уверенностью заявить, что владелец швейной мастерской, представляющийся Карлом Видеманном, на самом деле его брат, Томас, излечившийся от недуга благодаря полученным во время «спектакля» эмоциям... Как бы это ни звучало. И дневник принадлежит тоже ему.

— Если я правильно понял, он не смог справиться со смертью брата, — подхватил Альбрехт. — И создал ту жуткую куклу, которую мы видели. Как он там написал? «Оно — это тоже он»?

— Да. Думаю, Томас видел в кукле отражение их с Карлом идей. Идей, суть которых я понять не могу, — честно призналась Эль. — Но я здесь не для того, чтобы копаться в мозгах преступников. Моя задача — доказать их вину. И вина Видеманнова в пропаже учеников гимназии Грюненберга и убийстве «Мари» и «Фрица» практически неоспорима.

— Практически? — изумился Хессель. — Один только этот дневник — твёрдое доказательство! Мы можем прямо сейчас задержать портного и предъявить ему обвинение!

— И вы туда же! Сговорились с бароном, что ли? Я же говорила вам о брате! Первым делом я хочу понять, как заставить Видеманна привести нас к тому самому Х., который придумал обратиться к портному с просьбой убить «Мари», чтобы заманить меня сюда! Обычным арестом мы ничего не добьёмся! Мне нужно время, и плевать, скольких из своих детишек он ещё решит отправить на тот свет!

Эль осеклась. Следовало остановиться, но не из-за медленно наползающего на лицо Хесселя негодования. Страшнее была пульсирующая в груди злость: чем больше она разрасталась, тем вероятнее мог возникнуть приступ удушья.

— Тогда... Что вы планируете делать?

— Спасибо, что верите в то, что я ещё что-то планирую, — буркнула она, взглянув на пустую рюмку. Альбрехт покорно взялся за бутылку. — Мне нужны подтверждения всего того, что написано. в дневнике, потому что без свидетельств живых людей эти записи — просто фантазии безумного человека. Поэтому я хочу найти кого-то, кто знал братьев Видеманнов и может подтвердить, что у них были не все дома.

— Дайте угадаю. — Хессель одной рукой опёрся на стол. — Хотите отправиться в Грюненберг?

Лёгкое опьянение слиплось в комок вместе с непроходящей усталостью и забилось под рёбра. Дневной свет резко потемнел, контуры мебели скрылись за лёгкой завесой тумана. Сморгнув её, Эль хмыкнула.

— Догадки — это не ваше, Альбрехт. Я не хочу привлекать внимание своим отъездом из Хакелица. К тому же Грюненберг — это давно завершённая глава в жизни Видеманнов, которую они провели в некоем страшном месте, где ставили свои спектакли. В первую очередь нужно найти кого-то, кто имел достаточно дел с нынешней швейной мастерской, чтобы понимать, что там происходит, но недостаточно для того, чтобы погрязнуть во всей той грязи. Есть идеи?

Хессель задумался. Эль потянулась к ликёру, но отдёрнула руку: ей ещё нужны были остатки чистого разума, чтобы начать поиск тех, кто знал чёртовых братьев-портных, а для этого необходимо остановиться и не идти на поводу у своего непроходящего желания напиться. Она три раза прошлась по кабинету от окна до двери, посматривая на Альбрехта. Тот рассеянно листал дневник и наматывал тугую золотистую прядь на палец.

Можно ли было сделать из него достойного помощника? Этим вопросом Эль задавалась с самого первого дня, как увидела Хесселя на террасе кафе. Конечно, новоиспечённый комиссар — не солдафон Пауль Ланц, привыкший использовать грубую силу в расследовании; не Дитрих, способный найти подход к кому угодно; и даже не Макс Шаттенберг (или просто Шпик), который был то ли журналистом, то ли обычным проходимцем, проникающим в чужие дома, и который пропал незадолго после несчастья, постигшего фон Штернфельсов, — но как раз все эти «не» делали из Альбрехта неплохого кандидата на роль если не правой руки, то хотя бы ассистента.

С другой стороны, Хессель казался слишком надёжным, трудолюбивым и ответственным, и эти качества, как ни парадоксально, отдаляли его от привлекательной должности приспешника фон Штернфельсов — точнее, одной из них. Истинный цепной пёс их семьи должен быть мразью, законченным ублюдком, для которого не существует никаких ценностей, а Альбрехту до подобного мышления более чем далеко. Эль скорее бы выбрала в помощники противного полицейского, не пускавшего её в кабинет, чем самого комиссара, поражающего своей мягкостью и невинными детскими улыбками.

Однако кто бы мог поручиться за то, что это была не маска? А вдруг Хессель — отличный актёр, и она ещё будет кусать локти, если не предложит ему сотрудничество?

И снова: как бы поступил Вильхельм?

— Ну так что? — Эль тронула Альбрехта за плечо. — Можете что-то предложить? Или вы ещё не настолько хорошо знаете Хакелиц, чтобы подсказать, к кому следует обратиться?

Он внимательно посмотрел на неё.

— Насколько могу понять, вы тоже уже многое не знаете об этом городе. Хакелиц изменился за то время, что вас здесь не было. Так что мы в одинаковом положении.

Эль с восторгом проглотила неожиданную колкость.

— Туше́! Я и правда мало что помню о Хакелице и его жителях. Поэтому нам нужно обратиться к тем, кто безвылазно провёл здесь всю жизнь. Опросим девять человек, а десятый обязательно нас куда-то да и выведет. Главное — не нарваться на того, кто побежит жаловаться Видеманну... — Она скосила глаза на дневник. — Впрочем, думаю, он чувствует себя хозяином положения и вряд ли будет что-то предпринимать. По крайней мере, пока. Ладно, я пойду...

— Мы пойдём, — поправил Хессель. — Вы сами сказали, что нам нужно обратиться к старожилам. Я не против помочь, несмотря на то что вы этому не особо рады.

Отказывать ему Эль не собиралась.

— Только постарайтесь не лезть в разговоры вперёд меня. Лучше стойте где-то в сторонке и помалкивайте. Но даже не вздумайте пропускать сказанное мимо ушей!

— Идёт, — легко согласился Альбрехт.

Они спустились на первый этаж. Раздав указания прямо на ходу, Хессель торопливо провёл Эль на улицу и с гордостью показал на новенький Benz Patent-Motorwagen*. Автомобиль выглядел настолько же жалко, насколько довольным был Альбрехт, и Эль, незаметно выдохнув, чтобы не расхохотаться, отделалась коротким комментарием:

— Очень мило.

— Эта малышка не такая быстрая, как лошади, — озабоченно сказал Альбрехт. — Но прогресс всё равно не стоит на месте! Кто знает, какие ещё машины появятся лет так через пятьдесят.

Эль с осторожностью пристроилась на скамью и проворчала:

— Сдаётся мне, все будущие изобретения ничего хорошего человечеству не принесут. Поэтому я надеюсь, что этого уже не увижу!..

* Первый в мире автомобиль с двигателем внутреннего сгорания, построенный в 1885 году немецким изобретателем Карлом Бенцем.