Глава 6. Синее пламя

«Пламя так горячо, чтоего языки стали синего цвета.»(Lana Del Rey - Freak)

━┅━┅━

Джилл оставляет Леона в театре одного, не потому что ему нужно выполнить ещё кое-какую работу, вовсе нет. Она уверена, что их дело – если не сегодня, то завтра – точно закроют и передадут в прокуратуру, где шеф Айронс имеет много связей. Ему-то ничего не стоит набрать нужный номер и покончить с тугодумом по имени Леон Скотт Кеннеди раз и навсегда.

Но Леон почти рад, что скоро это может закончиться: в том-то и дело, что почти.

Он все ещё не уверен, что они вышли на правильный след: вся эта история с пустой оправой сбивает с толку. И никто не может дать ему четких ответов, даже догадок.

Никто, кроме Клэр.

Решимость, горячая и ослепляющая, подталкивает Леона к коридору: а там все также подозрительно тихо, если не считать топота в зале репетиций. Но Клэр наверняка стоит искать где-то ещё, она имеет привычку шнырять, где столько вздумается. Особенно когда Леон рядом.

Он уже понимает, что нет смысла притворяться нетронутым поведением и словами Клэр – на это ушло пару часов до будильника, проведенных под одеялом, и ещё часик под бодрящей прохладой утреннего душа. За два месяца жизни в съемной квартире Леон впервые был рад отключению горячей воды.

Но даже это не помогает ему отказаться от мыслей о Клэр окончательно. Он с неохотой признает, что отчего-то ему хочется о ней думать. Но только иногда. Он бы стер с ее лица самодовольную ухмылку, чтобы спасти собственное сердце от очередного разрыва.

Леон устал от этого ощущения.

Почему среди безликой стерильности художественных постановок и строгих пачек балерин Клэр рисуется несуразным красным пятном? Красная бусина в россыпи жемчужного бисера. И его взгляд всегда устремлён только на нее.

Она – черный лебедь по своей натуре. Искусительница, не боящаяся заявить права на все, что захочет. Ее слова – нож, завернутый в бархат. Но Леон желает ее слушать и слышать. Он хочет ей довериться, потому что ему кажется – совсем немного – что Клэр говорит правду.

И поэтому Леон так жаждет увидеть ее снова.

По правде говоря, это было его целью в последние дни, растянутые до безобразия рутиной работой: бесконечная бумажная волокита, оформление штрафов, прием заявлений, ругань с уборщиком… Тот неустанно твердит, что Леон таскает на сапогах грязь в участок с улицы, как будто он один виноват в этом. От всей этой головной боли только Клэр и отвлекает.

Бодрый мотив песни с пластинки вырывает Леона из размышлений. Она льется откуда-то сверху, со второго этажа театра. Леон ещё ни разу там не был.

Он теряется и только со второго раза попадает пальцем по кнопке включения на фонарике. В коридоре сверху темнее, голые стены убегают вдаль, напоминая жуткие картины из фильма Сияние. Леон хорошо разбирается в фильмах ужасов благодаря мистеру Смиту и его страсти смотреть ящик днями и ночами напролет.

А музыка играет только громче, теперь скрежет на испорченной пластинке звучит яснее. Клочок холодного света из фонарика перебегает со стены на стену в поисках двери или…

Вопреки ожиданиям Леон натыкается на нечто более завораживающее. Приходится прислониться к стене, чтобы случайно не упасть, не вздохнуть слишком громко и… получше все увидеть. Вот проклятье...

Привыкший к полумраку безлюдного коридора взгляд невольно цепляется за извивающуюся на стене комнаты тень. Женскую тень. Из коридора не видно саму танцовщицу, но Леону угадывать и не нужно, кто именно находится в комнате.

Клэр будто специально стоит перед лампой, свет который безошибочно точно льется на стену у арки. Играется с веером, словно попала на сцену спектакля в духе девятнадцатого века. Шлёт воздушные поцелуи толпе мужчин, что могут придти на ее выступление, но не ради её танцев и актерской игры, конечно нет…

Клэр все ещё остаётся тенью, когда Леон так отчаянно нуждается в разговоре с ней. Он не может заставить себя отступить от стены, войти внутрь или, о боже, отвести взгляд от тени, от ее рук…

Ему тяжело дышать.

Узоры на красных обоях сливаются под юркой тенью, обнимающей себя то за плечи, то за талию. Она ускользает от края стены, продолжая дразнить руками и без того раскрасневшегося юношу. Клэр откидывает волосы через правое плечо, сразу после – зубами стягивает перчатку с пальцев, не переставая покачивать бедрами под свинговый ритм. Совсем ей Леона не жаль.

Но он не отворачивается, жадно впитывает каждый момент, боясь даже моргнуть.

А Клэр будто назло поворачивается к арке, маня к себе рукой. Часть шоу ли это или простая насмешка?

Я знаю, что ты смотришь на меня. Что-что, это всего лишь тень? Милый, а в чем разница?

Пошло все к черту.

Он не может позволить Клэр пристыдить его. Не в эту смену.

Леон решительно отталкивается рукой от стены, одержимый желанием увидеть Клэр и избавиться от дьявольского сомнения.

Но в ту же секунду ручка на проигрывателе проскакивает очередную царапину, ритм мелодии сбивается подобно былой уверенности Леона. Он истуканом застывает в арке меж ледяной пустотой коридора и пленительно-теплым светом гримёрки Клэр.

А она, едва заметив гостя, тотчас замирает с протянутой к проигрывателю рукой. Леон нехотя подмечает направленный в стену плафон лампы, все это время нарочно бросавшую тень Клэр. Он пытается сфокусировать взгляд, но не может увидеть ничего, кроме кромки света, обрамляющей силует Клэр.

— Леон?

Нет, это не он. Это бес его попутал.

Она кажется удивленной, но Леону слабо верится в то, что она не ждала его всё это время. Да он тоже подобного не ожидал, если говорить откровенно. Ему просто не хочется доставлять удовольствие Клэр и заставить её думать, что только она может устраивать их встречи.

— Я не заметила тебя… Мне нужно было отрепетировать кое-что… — голодный взгляд скользит по бусинам жемчуга на бусах, почти проваливающихся в ямки над ключицами и ложбинку между ее… будь он проклят.

— Да, я видел.

Кретин. Придурок. Идиот.

Во имя спасения Леона, Клэр делает вид, что не понимает, о чем он, и тут же робко смеётся, прикрывая ладошкой губы. Тушь сыпется с ее накрашенных ресниц на скулы, оттесняет черными крошками очаровательную россыпь веснушек на щеках и носу.

Он поздно понимает, что зря протянул руку к ее лицу. Кусает губы изнутри – его личное средство от нервозности, но на этот раз не избавляет от глошущего чувства где-то глубоко в груди: нездоровый интерес и нужда в тепле кожи Клэр.

Хреновое средство – надо признаться.

Леон молится – на деле только пытается вспомнить одну из молитв – лишь бы Клэр осадила его, дала от ворот поворот, в конце концов шлепнула по руке и привела в чувство. Но он двигается к ней так аккуратно, боясь спугнуть. Словно Клэр - бабочка, за которой он все время гнался, наконец села ему на руку.

Одно неверное движение и даже вздох – и она упорхнет. Так всегда было.

— Ты чего мнешься как в первый раз? Ни разу девушку вблизи не видел? 

Лучше бы она правда убежала. Или кинула в Леона чем-то тяжёлым, одно другому не мешает.

Пальцем ненарочно размазывает крошку туши. Он тут же ругается тихо, самому себе – на подушечке и щеке Клэр остаётся грязь от следов сухой косметики! Леону кажется хорошей идеей – и почему же? – попробовать стереть это недоразумение второй рукой, более чистой. Но становится только хуже.

— Эй-эй! Руки! — гаркает Клэр, то ли отказывая Леону, то ли просто шутя. Но не отодвигается ни на дюйм, даже не отталкивает его руки.

Может потому что Леон, как ошпаренный, их сам убрал.

— Прости…

— Просто прекращай этим заниматься.

Сердце скрипит от обиды, приходится стыдливо опустить глаза, чтобы спрятаться от сердитого взгляда Клэр. Но почему, почему она так близко и так далеко одновременно? Контраст в их отношениях изматывает, грозит в конечном счете свести Леона с ума.

— Я не должен был трогать твое лицо.

Он знает, что ответа от нее не дождется. Не сегодня. Может, только укоризненнй взгляд, если "повезёт".

— Я про извинения говорила, Леон. Не надо больше извиняться за подобную ерунду.

Теперь он совсем запутан.

Леон распахивает глаза так широко, что всякое раздражение на лице Клэр рассыпается бесследно.

Стразы и пайетки на ее боди щекочут пальцы – странное чувство. Уссыпанная блёстками ткань шуршит под ладонью, ленты путаются в руках. Леон думает, что теперь ему точно пришел конец.

Он даже не помнит как надо правильно дышать.

Вот ведь… незадача.

— Знаешь, мне больше нравилось, когда ты был дурацким правильным полицейским и разрешал мне творить всякую хрень, а потом ворчал.

Леон в этом никогда не признается, но ему тоже нравится иногда быть тем самым дурацким правильным полицейским и держать подозреваемых на расстоянии. Но с Клэр тяжело следовать протоколам, она идёт наперекор всем правилам и моральным устоям, которых Леон должен придерживаться.

И что сказала ему Клэр – он до сих пор до конца не понимает. Леону с лихвой хватает ее мимолётной улыбки, чтобы заново пережить остановку сердца.

— Ты хотел о чем-то поговорить? — уже мягко спрашивает она, вероятно, догадываясь, зачем пришел Леон.

Ему нужно обсудить и пропавший бриллиант, и Стеллу, и источники информации, которыми пользуется Клэр. Но…

Но спросить сейчас он не решается. Клэр точно уйдет от разговора. А Леону так не хочется портить их момент.

— А, да… Неважно… Хотел поблагодарить за помощь.

Полувздох-полувсхлип застревает в его горле, когда бархат перчатки Клэр касается шеи и задевает небольшой порез от бритвы.

Чека вырвана. Сейчас рванет.

— Это лишнее. Я только надеюсь, что ты помнишь свою часть уговора, — она наклоняется так опасно близко. Их губы разделяет один лишь шепот.

Леон подумает о своих обязательствах позже. Непременно.

Бижутерия путается меж пальцев, и его имя теряется в прерывистых вздохах: Клэр поверхностно дышит, когда Леон находит пульс на ее шее губами. Она опирается руками о туалетный столик, не в силах более держаться на ногах, откидывая голову на плечо. Даёт ему карт-бланш. Как восхитительно.

Ему хочется зайти непозволительно далеко, чтобы самостоятельно отрезать все пути к отступлению. Леон ласкает её тело чересчур аккуратно, будто она может рассыпаться рубинами прямо на глазах, стоит только проявить лишнюю настойчивость. Здесь нельзя торопиться, даже несмотря на нестерпимое желание Клэр. Сначала бедра, потом талия и грудь... Жажда её тела, без которой Леон спокойно жил до сего часа, теперь источает все силы, спутывает последние разумные мысли.

Его имя снова срывается с ее губ, так тихо, что тут же растворяется в тишине. И ещё раз, стоит его рукам найти ее бюст. Леону нестерпимо хочется поцеловать Клэр и снять с нее дурацкое боди, оно и так едва на ней держится.

Кажется я ей правда нравлюсь.

Сердце горит от недостатка кислорода, от сдерживаемых эмоций. Столько нужно сказать и прямо сейчас, но он не может. Красные пайетки с корсета сыпятся на ковер и липнут к перчаткам без пальцев. Ее дыхание пахнет сочной жвачкой со вкусом арбуза. Леону хочется украсть её вздох, её сердце… И все мысли.

Он тоже хочет быть её последней мыслью перед сном и первой – после пробуждения ранним утром.

Ему нужно знать наверняка, страдает ли от желания он один? И если Леон действительно небезразличен Клэр, что ей мешает сломать барьер между ним?

А что – ему?..

— Ты правда мне нравишься, — томно, почти лениво бормочет Клэр, дразня ямочку на его подбородке пальцем. Он инстинктивно поднимает голову выше – зачем-то желая услужить её глупой прихоти. — Очень.

Слова бьют по сердцу. Она точно умеет читать его мысли – порочные, неправильные и не имеющие права когда-нибудь стать озвученными. Когда-нибудь – точно не в её присутствии.

— Но я отчасти шутила, когда говорила, что готова раздеться прямо тут, — возражения в Леоне вскипают стремительно, но Клэр не даёт им выхода и ласково, почти невесомо, целует уголок его губ, будто нарочно промахиваясь. 

Она точно доконает его рано или поздно.

Было бы неплохо арестовать ее за причинение серьезного ущерба здоровью и мошенничество. Будет ли она елозить перед ним, умоляя выпустить из обезьянника? Нет, ну что за глупости?.. Но он бы на это посмотрел.

Но он все еще жарко дышит, не в силах отвести взгляд от лица Клэр. Он должен поцеловать ее: и если не сейчас, то потом.

Нужно узнать наверняка: правда ли это была арбузная резинка? Или ему показалось.

Но Клэр ускользает из его объятий так юрко, как Леон и боялся. Даже вопрос сформулировать толком не успевает, вдруг слышит режущее по ушам пищание рации. Как же "вовремя" – просто безобразная неудача!

Как и ожидалось: старший сержант разыскивает Леона, пока тот прохлаждается с Клэр. Если кто узнает, будет серьезная взбучка, полетят клочки по закоулочкам и туда же – голова Леона, если и до шефа новость докатится об импровизированном прогуле Кеннеди. Но Джилл на фоне остальных "псов" Айронса вызывает доверие, пускай, Леон ещё не успел с ней по-настоящему сблизиться и выпить по кружке пива.

— Условие договора, новичок, — еле слышно напоминает Клэр уходящему в спешке Леону.

Он бы рад остаться ещё ненадолго, но не может снова подвести детективов, и Клэр… Она всё понимает – это видно по ее слабой улыбке и слегка прищуренных глазах. Крошки туши все ещё оттеняют её очаровательные веснушки.

— Не копай это дело дальше, я тебя очень прошу.

Но вместо внятного ответа или кивка Леон дарит ей дерганную улыбку новичка, окрыленного первым в жизни успехом на работе и… кое-где ещё.

━┅━┅━

С приемной несёт спиртным, как от вшивого бара в трущобах: Леон там никогда не был, но старшие примерно так и отзываются. В Беверли-айленд делать совершенно нечего, если конечно у тебя нет цели нажить себе проблем.

Шеф этим утром, можно сказать, почти трезв и пребывает в неплохом настроении, если так можно оправдать его грубые шутки про черномазую задницу сержанта Брана. Марвин иногда огрызается, говоря, что лучше быть ниггером, чем насильником или, что еще хуже, педофилом. Леон подробности никогда не уточняет. Боже упаси от еще одних кошмаров по ночам.

Ему не нравится находиться в кабинете Пороховой бочки(Напоминание: это прозвище шефа Брайана Айронса)  – каждый раз Леону приходится делать сложный выбор: смотреть на Айронса или на чучела несчастных животных, заполнивших каждый угол этой комнаты.

— Неплохая работа, — с наигранной вежливостью хрипит шеф, жуя окурок сгоревшего косячка. — Оправа найдена, вор установлен. Тут и думать нечего: сегодня же мы передадим это дело в городской суд.

— Сэр, позвольте отнестись к этому делу со всей ответственностью и профессионализмом… Сначала же нужно допросить подозреваемую, сопоставить психологический портрет с характером… — Леон чувствует, как яростное возмущение подпитывает его голос.

— Ты засранец будешь мне мямлить про профессионализм?! — вскипает шеф, разламывая сгоревшую папиросу в ладони. Пепел осыпается на недавно помытый пол: еще блестящий от не высохшей влаги.

— Девушка утверждает, что её подставили! Разве мы можем без должного расследования передавать нераскрытые дела прокурорам!?

Так непривычно повышать голос в присутствии Айронса, но накопившееся недовольство вырывается словно застоявшийся гной.

Два месяца Леон терпит такое пренебрежительное отношение к себе. Да, он пока не претендует на звание лучшего копа месяца, не спас город от чумы, а только и делал, что принимал заявления в отделении и выписывал штрафы хулиганам. Но разве он заслуживает все те оскорбления, что безосновательно сыпятся на него изо дня в день: сосунок, холеный бездельник, тупица? Почему он вообще мирится с этим только из-за своей юности и неопытности?

— Это моё дело, шеф. Моё и Джилл. И я не просил вас вмешиваться, договариваться с прокурорами и выносить вердикты! Когда мне понадобится ордер на арест, я обязательно наведаюсь сюда снова.

На скукоженном от гнева лице Айронса красноречиво читаются все проклятья, которыми он был бы рад одарить Леона, а после дать доброго пинка под зад. Но вдруг шеф заливисто смеется, и гадать не нужно, над кем.

— Проваливай из моего кабинета! Вон! — меж истеричного смеха гавкает пороховая бочка, закуривая новую сигару.

Леон отступает без боя: ему нет смысла изматывать нервы шефа дальше и вдыхать едкий запах табака, чем уже пропитаны все обои в этом гадком уголке департамента.

В такие моменты он по-настоящему оценивает чистые коридоры участка, не так давно являющимся настоящим музеем. Если в восточном корпусе ремонт еще старый, в западном крыле – свежие обои уже венчаются картинами: репликами или оригиналами неизвестных художников, Леон их не знает. На самом деле убранство вне стен родного офиса мало его интересует, а вот горячая вода в душевой – совсем другой разговор.

На выходе из библиотеки Леона ловит Джилл, так крепко хватая за запястье, что он сразу понимает: дело срочное.

— Привет, Джилл… — он застенчиво улыбается в ответ на внезапную близость. Только Валентайн вовсе не до любезностей.

— Ты мне нужен. Срочно, — настойчиво тянет Леона к восточному крылу, где, как он знал, была лестница, ведущая к камерам задержанных. Плохое предчувствие накрывает стремительно. — Ты слышал о вспышке бешенства в городской больнице? Сегодня задержали одного из санитаров, работавших в карантинной зоне. Судя по докладам, он проявлял агрессию и даже напал на простого посетителя. Ребекка утверждает, что он не похож на зараженного, и мы до начала разбирательств заперли его в обезьяннике. От греха подальше.

— Стоп, — Леон упорно не понимает, что в этой рядовой ситуации так будоражит обычно спокойную Джилл. — Ты хочешь сказать, у нас в камере сидит разносчик инфекции?

— Дело не в этом! — гремя ключами от железных дверей, возникает она.

На цокольном этаже на уровень прохладнее и веет сыростью от невысохших полов. Уборщик Джао никогда не старается, протирая плитку здесь, иногда вовсе выливает ведро на пол, растаскивает шваброй воду по углам, и с чистой совестью улепетывает наверх.

— Я забыла брелок от ключей на столе здесь. Когда пришла за ним, увидела в камере еще одного человека!

Тут же знакомый голос вырывает Леона из раздумий:

— Почему меня заперли здесь с каким-то психом!? Я же сказала, что согласна на сотрудничество и прочее дерьмо! — сотрясая ржавую решетку, голосит Стелла. — Умоляю, выпустите меня!

Лицо ее пунцовое – в цвет пальтишка и маникюра, и кричит она так пронзительно, что другие заключенные волей-неволей возмущаются на шум, и от этого балагана начинает закладывать уши.

Джилл скрещивает руки на груди, не в силах что-то предпринять. Конечно же, она в этом не замешана, никакой болван не стал бы закрывать подозреваемого без опроса и ордера. Никто, кроме…

Сердце стонет от сожалений.

Это я виноват.

Если бы Леон проследил, такого бы не произошло! Если бы не шлялся, черт знает где, в рабочее время... Кровь замерзает в груди от остановившегося пульса.

Но как он мог представить подобное и предотвратить? Как он может знать, что завтра взбредёт в голову шефа?

Но всё это уже не имеет никакого смысла, когда страх за девушку пересиливает всякую вину.

— Мисс, простите, это… Я всё исправлю, не переживайте. Мы все исправим, — Леон нервно оглядывается: сначала на испуганное лицо Стеллы, после – на спящего в камере дебошира из городской больницы. — Просто подождите, я во всем разберусь.

— Прошу! Мне страшно… Вытащите меня отсюда! Этот мужчина, он какой-то неадекватный. Он скалится на меня! Я думаю, он псих или убийца…

Джилл дерганно кивает, и непонятно, поддерживает ли она затею Леона. Если заключение Стеллы – правда очередная самодеятельность шефа Айронса, придется в краткие сроки опровергнуть все подозрительные улики.

Нужно снова найти Клэр, переговорить с Эшли. Вернуться в театр, квартиру, перелопатить каждый угол. Одной презумпции невиновности не хватит, чтобы спасти человека. Но Леон не останется в стороне, когда кто-то так слезно молит о помощи.

И если сделанный Леоном выбор предзнаменует настоящую войну — значит, так тому и быть.

Возвращение Леона в кабинет Айронса того ничуть не удивляет – если судить по одной только ухмылке желтых зубов шефа. Как начать разговор, Леон не знает, важным ему кажется только результат их предстоящей склоки. До драки точно не дойдет — Пороховая бочка задыхается даже от длительного сидения прямо — но потерять пистолет и полицейский значок за дерзкие слова Леон тоже не хочет.

— Как вы могли без опроса запереть мисс Стеллу с потенциально опасным преступником в камере!? Вы же знаете, что в нашей компетенции сейчас только назначить ей домашний арест! — голос дрожит от испуга, но Леон боится вовсе не за себя.

Как шефом полиции мог стать полный агрессии и ненависти к людям человек?

Его душа кровоточит от накопившейся внутри гнили, и шеф отчаянно ищет жертв, не чтобы сорвать злость, а поделиться ненавистью с другим человеком. Убедиться, что страдает не один он. И даже сейчас, стоя на приличной дистанции от рабочего стола Айронса, Леон чувствует, как в его собственном сердце вскипает злость от вопиющей несправедливости.

И он вовремя вспоминает, что не должен ей поддаваться.

Но бурным негодованием Леон не добивается даже презрения в скучающем взгляде шефа. Айронс, закинув ноги на рабочий стол, карманным ножиком ковыряет несчастный апельсин и жует губы в предвкушении очередного перекуса. Кажется, ему вовсе нет дела до возникшего Кеннеди.

— Шеф, — неспокойно повторяет Леон, в надежде привлечь внимание. А шеф отмахивается от него, как от моли.

— Кеннеди, поди прочь! Я позову тебя, когда мне понадобится ночной патруль в трущобах, — удивительно равнодушно отвечает Порох.

— Вы не ответили на мой вопрос! 

Каждый вздох, взгляд и неаккуратное слово Леона провоцирует Айронса на атаку, но именно это и требуется: вывести на эмоции начальника полиции и придумать компромисс, чтобы вызволить Стеллу из заточения.

Именно об этом прежде всего Леон и беспокоится.

— Хотите сказать, я должен молчать, когда вы ради отчётности департамента наказываете невинных людей!? — эмоции распирают грудь. Повышая голос, Леону становится только сложнее дышать. — Я не для этого стал полицейским. Наш долг – защищать людей, а не жертвовать их благополучием ради сраных премий и повышений!

Выплеснув нагноившиеся обиды, Леон чувствует лишь недолгое облегчение. Судный день, думается ему, уже наступил. Слишком много поставлено на кон, и теперь придется ждать выигрыш или тотальную неудачу в виде позорного увольнения…

Леон однако надеется хотя бы на рейды в трущобы или лишение премиальных на месяц-другой.

Очищенный апельсин падает на грязный от ботинок стол. Резкие слова как-никак убили всякий аппетит шефа. Теперь Айронс смотрит на Леона так сердито, сжимая ножик, будто уже рисует в воображении новое чучело в коллекции кабинета, но на сей раз не животного…

— Кеннеди, да с тебя шкуру содрать – мало!

Чего Леон и боялся…

— Но признаюсь, ты меня удивил второй раз за день, я ж думал, ты совсем мямля. На яйцах волос больше чем на роже, а ставишь из себя здесь самого умного! Думаешь, я не знаю порядков? Скажи, сколько ты здесь работаешь, а сколько – я?! И никто ещё не жаловался на мое руководство, один ты – хрен с горы припёрся и попортил мне статистику! А теперь что? Возмущаешься, что я взял дело в руки и закрыл его за тебя?! — а лицо шефа красное-красное. Ляпни ещё одну глупость – и у бедного Айронса артерия от злости лопнет.

Он сильно промахивается, в гневе кидая апельсин в новенького, Леон даже не дёргается с места, упрямо смотря в глаза шефа:

— Выпустите подозреваемую, сейчас же, — на сей раз его голос почти не дрожит. — Я принесу вам доказательства, что она не виновата. Я исправлю все ошибки и больше никогда не попрошу вас ни о чем. Только освободите её. Или хотя бы переведите в другую камеру до суда. Как вы могли запереть её с заражённым?!

Айронс не видит причин слепо верить обещаниям новенького, потому молчит, брезгливо кривя губы. Нормальной помощи от него ждать бесполезно, теперь самое главное – оградить себя от вмешательств шефа.

Когда тишина затягивается, Леон понимает, что пора уходить, но не успевает развернуться – голос шефа отдергивает его.

— Кеннеди, поди сюда.

Влажным от апельсинового сока пальцем Айронс протягивает свернутую бумагу из дела об украденном бриллианте: черно-белая фотография одной из улик, украшенная цветной печатью. Леон не помнит её, вероятно документ недавно вклеили.

— Эту улику нашли детективы из частного бюро, — вдумчиво объясняет порох. — Вероятно, ты ее уже видел. Обломок керамической клоунской маски, найденный у дома Эшли Грэм. На первый взгляд – ничего интересного. Но на ленте, если присмотреться, можно увидеть выжженные буквы. Это адрес.

С догадкой шефа нельзя не согласиться, но такое удачливое совпадение не вызывает доверия. Почему Леон сам не заметил этого, оформляя папку для отчёта?

— Вероятно тебе стоит поспешить, если ты хочешь помочь воровке, — от шефа смердит раздутой важностью. — И принять во внимание все улики, которые ты сможешь найти. Если хочешь сыграть в хорошего копа, тебе ничего не остаётся, кроме как стать им, Кеннеди. И хорошо провести расследование.

Помятая бумага в сладких пятнах оттягивает взгляд Леона от самодовольной рожи Айронса. Хоть где-то он мог согласиться с шефом.

Если он хочет помочь Стелле, ему нужно сделать из себя стоящего детектива. А на меньшее он не имеет права.