***

Двенадцать лет назад мы встретились в метро, пока я ждал свой поезд до конечной станции. Она приехала по работе на несколько дней, но потом осталась на целое лето.

Первую половину июня лил дождь. Всё время. Безостановочно. На улице было от силы градусов пятнадцать и постоянный рокочущий, громкий, буйный, противный ветер. Но мне казалось, что погода куда лучше, потому что рядом с ней бесконечное тепло окутывало меня и нежно прижимало к груди, награждая улыбкой счастья и влюблённости. Этот влюблённый взгляд, распахивающий её маленькие круглые, искрящиеся янтарным глаза, эти тонкие розовые губки и маленький нос пуговкой... Весь её образ был моим июньским теплом.

Одиннадцать лет назад я проводил её в Москву. Посадил на последний ночной поезд и, сам не свой, пустой и потерянный добрёл до главных вокзальных дверей, сел на край мокрой деревянной скамейки и горько заплакал, пока колёса её поезда с дребезжанием укатывали вагоны вдаль. Теперь нас связывала только переписка и постоянные мечтания о скорой встрече.

Я продолжал любить её, она всё также была влюблена в меня. Но между нами были месяцы разлуки и тысячи километров.

Десять лет назад она сидела у зеркала в номере отеля, разглядывая свои утренние блестящие глаза, словно видит их впервые. От вещей ещё пахло железом поезда и её духами. Я проснулся позже неё и минут десять наблюдал, как она рассматривает лицо и собирается впустить жизнь в своё тело: протирает кожу каким-то розовым лосьоном, расчёсывает волосы, наносит косметику тонким слоем на загорелую кожицу, снова надевает на себя мою рубашку.

И от чего-то запомнилась её бледно розовая помада, лёгким застенчивым поцелуем оставленная на моём лице;

Мы пожелали тогда друг другу доброго утра и пропали вместе в водовороте нежности, восторгаясь бесконечными вечерними встречами целую неделю, словно прожили маленькую жизнь, отделённую от всего остального мира.

В конце недели, распуская волосы перед тем же зеркалом и смывая всё ту же застенчиво розовую помадку с тонких губ, она вдруг перестала смеяться над нашими общими шутками и расплакалась.

Ватный диск выпал из худых пальцев, круглые мягкие черты лица потеряли улыбчивую нежность и опустились плаксивой гримасой на её загорелые щёки и носик. В объятиях моих, долгих и жарких, она затихла и перестала всхлипывать, но в этой робкой тишине от чего-то еле слышно вымолвила «прости меня...»

На следующее утро в постели было холодно.

Вытянув руку в сторону её подушки, на которой отпечаталась заплаканной кляксой тушь, я почувствовал угасающее тепло нашей летней встречи, моего маленького солнышка, её жизнерадостной и жаркой улыбки. Моё вскочившее с кровати тело металось по нашему номеру, глаза и руки тщетно искали в пространстве знакомый мягкий силуэт невысокой круглолицей девушки, так любимой мною.

В ванной не осталось её вещей: сиреневой пухлой косметички, взъерошенной зелёненькой зубной щётки, тонкой деревянной расчёски и даже голубых ванных сланцев. Лишь одиноко свисало со змеевика белое гостиничное полотенце, запятнанное рыжеватой краской для волос.

У зеркала, напротив кровати, не было её бежевого кружевного бюстгальтера, аккуратно оставленного на спинке стула, который она надевала под мою фланелевую рубашку, не было и её любимой растянутой резинки для волос, которой она аккуратно собирала непослушные длинные волосы в пучок, откуда постоянно выбивались соломинки чёлки. Не осталось возле зеркала её наручных серебристых часов, серёжек-сердечек и витиеватого серебряного колечка, что мы выбирали вместе в наше первое лето. В затишье комнаты, в пустых воспоминаниях, окутавших гостиничный номер, был единственный лучик тепла, который она подарила мне перед уходом - размытый поцелуй розоватой помады на прощальной записке. На выдранном из моей записной книжке разлинованном листе:

«Прости меня ещё раз, позволь теперь исчезнуть.

Мне суждено пропасть и не вернуться после.

В любви твоей прекрасной - моей любви нет места,

Прощай, моя обитель, мой мир и к счастью мостик...

Я.»

Тогда, десять лет назад, она попрощалась со мной на всю жизнь, будто просто перестала существовать. Я встречал многих девушек, обнимал их, дарил им цветы, водил на романтичные свидания и целовал на прощание, но никогда не мог найти на их женских трепещущих губах той самой бледно розовой помады, с которой началось самое тёплое лето в моей жизни.

Аля Пянищук, 2022 ( 'PYANItessa')