15

                                                                                      Глава третья

                                                                                                  1

Проснулся он потому что тело его сотрясалось судорогой и, возможно, потому что близко, почти над ухом, сквозь сон он услышал мычащий звук, за которым последовало встревоженное блеяние. Его только раскрытым глазам предстало раннее утро: солнце едва выглядывало из-за крон берёз и тополей, а солнечные лучики редко прошивали слегка затуманенные просторы берега, река жизнерадостно журчала, нежась с туманом, касающимся водной глади; меж трав и дерев гулял лёгкий, ненавязчивый, прохладный, уже совсем осенний ветерок, нежно колыша рыжие кудри человека.

Но трепещущая жизнью картина была смазана пробивающей все тело дрожью, его одежды были влажны то ли от выпавшей всюду росы, то ли от полыхания собственной плоти. Во рту было сухо, губы напоминали почву пустыни – потрескавшаяся кожа неприятно натягивается при любом движение. Где-то в паху клокотало чувство голода, которое и заставило его резко подняться на вытянутых руках. Но такое внезапное изменение положения не понравилось его мозгу, вдруг зажужжавшему роем пчёл, и подкативший ком к горлу тут же вышел желчью, кроме которой в желудке не было ничего. По панцирю тягуче стекала дурно пахнущая полупрозрачная жижа с вкраплениями крови. Теперь к сухости во рту прибавился и вкус желудочного сока. Мысли спутанно гуляли по голове. Он перевернулся на четвереньки и пополз на звук реки; жижа на панцире, растягиваясь, закапала по траве. Он аккуратно полз в прибрежных зарослях, ужалил пару раз ладонь мелкой крапивой, но предал этому мало значения. Его сотрясало дрожью и снова мучал голод. Радовало, то что, хотя бы боль в ноге не кружит над ухом настырной мухой. По пологому берегу он спустился к низинке, где вода была на одном уровне с землей, усыпанной гладкой галькой. Вытянулся на животе, заодно вычищая панцирь от плодов пробуждения, скрипя камушками о сталь панциря. Легко, будто касаясь нежной кожи любимой, чтобы не поднять муть, он опустил ладони на дно. Губы его сложились трубочкой и, будто в поцелуе, он коснулся поверхности реки и принялся жадно всасывать воды, жутко громко причмокивая. Вода была ледяной, по-настоящему горной. Глянь куда-угодно, и ты увидишь, что покоится на дне протоки. Очень и очень долго он втягивал живительную влагу в его пустой живот, пока тот пружинисто не врезался в твёрдость панциря. Напившись, он упал на спину и гулко выдохнул.

Нужно было взглянуть на рану. Но скользкий страх, пробежавший мурашками по коже, отбивал всякую волю к этому. Разве мог он взглянуть в глаза рока, на то, от чего он убежать не смог, на то, с чем не смог справиться? Разве мог он взглянуть в глаза самой смерти, к которой он не был готов! Нет-нет! Он слишком молод, да это же невозможно! Он так молод... А Старуха уже всё ближе и ближе – он едва чувствует ногу... Да, она сгибается и разгибается, он вполне удачно дополз до берега и даже не почувствовал никакой, чёртовой, боли! Но человек боялся. Нет же!.. Не просто боялся – его ужасала сама возможность увидеть то, что под его неловкой перевязкой. От этого ужаса он уже покрылся испариной, а подмышками выступили тёмные пятна. Да и какой уже смысл? Что он мог изменить, взглянув на эту чёртову дыру?! Ничего... теперь ничего, надежда осталась там... в глазах «привратника» и тех тварей...

Он всё же вытянул кинжал и остатки самодельного бинта из-за пояса. Ополоснул кинжал, вытер о выглядывающий из-под панциря белый, теперь уже желтоватый, поддоспешник. Вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул. Сознание успокоилось, пусть тело всё также потряхивало. Кинжалом он перерезал верхний слой перевязки и стал аккуратно разматывать, но остановился прежде чем совсем снять. Страх перед тем, что он может увидеть колол и морозил до кончиков пальцев. И прежде чем снять, он решил прощупать область вокруг раны. Бедро едва чувствовало давление собственных пальцев, настойчиво давящих. Но чем больше он тыкал в собственное бедро, тем меньше ему хотелось снимать повязку...

– Боги! – он снял повязку. Ранение выглядела ужасно... рана страшно распухла, а дыра в месте выхода стрелы была прикрыта бело-рубиновой корочкой. Кожа вокруг яркого жёлто-красного оттенка. С обратной стороны бедра ситуация едва ли различалась... В панике он снял сапог, за ним шерстяной носок и задрал штанину... Вся нога была покрыта красноватыми пятнами разных форм и размеров...

– Боги!.. Мама... Не-ет... Я не хочу... – он упал на спину, слезы горячими потоками стали стекать на уши и капать на гальку, – Нет! Нет! Нет!.. Не хочу... Я боюсь... Нет.

А небо так и сияло сквозь солёную пелену, расплываясь в удивительных фигурах. Солнце поднималось всё выше, заставляя весь мир снова заиграть красками жизни. Где-то раздавался настырный стук дятла, жужжали насекомые, шумела река, шуршали листья и ветви деревьев, низко склонённых над потоками воды.

Он поднял тело одними лишь мышцами живота. И приложил большие пальцы к ране... У него нет выбора, а так он может хотя бы как-то отсрочить этот неизбежный момент... момент, когда он сгорит. Вдохнул-выдохнул. Стиснул зубы. Пальцы стали сдавливать рану и сначала ничего не произошло – большие пальцы соскользнули и ударились друг о друга. Он обхватил бедро свободными пальцами снизу, а большими надавил на края раны и повёл к середине, теперь же долго ждать не пришлось – корочка треснула и из трещины прыснул белёсо-желтоватый гной, тут же перебивший кислой вонью свежесть ветра. Дрянь выходила долго, марая специально отрезанный для промокания кусочек бинта. Боли не было, лишь некоторое раздражение, легкое чувство давления. Закончив с обеих сторон дыры, он перевязал рану оставшимся бинтом и отправился к реке мыть руки и пить, после вернул носок на ступню и натянул сапог. Но прежде чем уйти с берега решил осмотреться весь...

Стоя на коленях, развязал кожаные завязки на правом боку панциря и снял как ракушку, снял серо-стальные наручи и желтоватый поддоспешник, оставшись в такой же, как и поддоспешник, желтоватой рубахе. Приподнял её край, оголив белый торс с редкими рыжими волосинками вокруг пупка, развязал завязки портов и приспустил...

– Боги!.. – человека бросало то в жар, то в холод – красный пятна уже переходили на пах и на таз. От ужаса хотелось выть волком.

Он присел, подогнув колени. Взор ушёл в даль течения реки, в горящие изумрудами берега. Ему жутко повезло найти это поселение, но понять, что надежды ложны нужно было ещё тогда, в том плотному дыму, стелящемся по поверхности реки. Но как он мог просто сдаться? Не мог, да и выбора не было. Но теперь, когда нет надежды, выбор вдруг появился, скудный, такой, какого и врагу не пожелаешь. Идти дальше, держась реки, как и вчера, или остаться и сдохнуть здесь, близ деревни, ставшей могильником для десятков душ? А может пойти на восток, куда ушли разорители деревни и, вероятно, враги? Всё же пасть от меча врага, спустя столько битв, пронёсшись на острие атаки, в самом начале авангарда. Может такая смерть будет лучше, – пасть как старший брат и отец... чем от выжирающей изнутри лихорадки и заражения?