Обувщик

Прежде чем мы купили наш дом, он принадлежал обувщику, который в нём же и умер, будучи очень старым. Моя мать описывала его нам так: низкого роста и согнувшийся в три погибели, потому что провёл всю свою жизнь, сшивая куски кожи. Маленький обувщик хромал: он косолапил, и одна его нога была короче другой. Он шил себе обувь сам, потому что ни в одном магазине не смог бы найти маленький ботиночек с толстой подошвой, по форме напоминающий лошадиное копыто, для своей хромой ноги.

Наверху пристройки, примыкавшей к нашему дому, находился очень низкий чердак. Там моя мама обычно складывала коробки с одеждой, которую носили другие дети, когда приезжали. Она позволяла нам забраться вверх по приставной лесенке вместе с ней. Мы выглядывали через проём в потолке, и наши взгляды падали на коробки, чемоданы, старые журналы, фотографии в рамках — эти вещи на чердаке в лучах ручного фонарика, казалось, нашёптывали секреты. Примостившись на стремянке, высунув голову в люк, который был едва ли выше пола чердака, я погружался в мечтания, из которых маме приходилось меня вытаскивать. Спустившись с лесенки, я всегда уходил в некотором ошеломлении. В одном углу чердака лежала груда инструментов обувщика. Они не принадлежали нам. Инструменты словно ждали, что обувщик вернётся и будет использовать их: свёрнутые рулонами полосы кожи, туфли, к которым он не успел прикрепить подошвы, катушки ниток, дыроколы, шило, балка с длинными деревянными щипцами, которые держали кожу, пока он её сшивал, штатив, ножи. Моя мать объясняла, для чего использовались все эти приспособления, но не прикасалась к ним. Часто ночью перед сном я думал о маленьком обувщике с хромой ножкой, который жил в нашем доме и умер здесь, и чьи инструменты его ожидали.

В те дни мы знали, что человек умирает только затем, чтобы переродиться. Я ни капли не сомневался, что, если инструменты маленького обувщика оставались на нашем чердаке — и его кожа, и его нитки, — он вернётся, чтобы продолжить своё дело. Крыша издала треск, гвоздь скрипнул в древесине — лежа в кровати, я знал, что маленький обувщик вернулся. Я зарывался поглубже в матрас и натягивал простыню на голову. Я засыпал.

Однажды утром я увидел возле кровати свои туфли с новёхонькими подошвами, сделанными из добротной блестящей кожи; стоптанные каблуки были заменены. Моя обувь стала, как новая.

— Кто сделал это? — закричал я, сбегая вниз по ступеням. — Мои туфли выглядят даже лучше, чем когда были новыми!

— Они были настолько выношенными, просто позор, — сказала моя мама, которая в тот момент кормила моего младшего брата с ложечки. — Прошлой ночью, пока ты спал, я отнесла их к новому обувщику.

Я поднялся в свою комнату, подозревая, что мама не сказала мне правду.

Родители многого не говорят своим детям. Так много вещей они отказались объяснить мне, так много вещей я не понимал до тех пор, пока не повзрослел. Однако в тот раз я догадался. Я знал — даже несмотря на то, что мама не захотела сказать мне правду. Ночью мои туфли отремонтировал маленький обувщик с хромой ножкой!

Я отправился в школу раньше обычного. Было в нашей деревне кое-что поважнее солнца, светившего на нас сверху — мои туфли. Они блестели ослепительнее, чем то сентябрьское утро. В школу я не шёл и не бежал — я летел. Мои новые подошвы, сшитые маленьким обувщиком с хромой ножкой, даже не касались земли так, как, например, ноги коров, или лошадей, или моих одноклассников; они поднимали меня в воздух, хотя я выглядел так, будто просто шагал. Однако я был уверен, что лечу. Я был посвящён в одну из величайших тайн, обитавших в ночи. Я знал, что маленький обувщик с хромой ножкой пришёл. Я слышал, как он с трудом переступает, как в чулане он берёт в руки свои инструменты и кладёт их обратно.

Все в школе носили обувь. Монахини не допускали, чтобы ученики ходили босиком, и ни одна мать не рискнула бы отправить своего ребёнка в деревенскую школу босым. В школах на концессионных дорогах больше чем за милю от деревни, в маленьких школах, построенных возле пыльных гравийных дорог, многие дети не носили обувь, но мы, ходившие в деревенскую школу, гордо носили туфли. Только после уроков дети из многодетных семей снимали обувь, чтобы лишний раз их не стаптывать.

Когда я дошёл до школьного двора, ребята сразу заметили мои туфли. Мои одноклассники подошли посмотреть на них. Я встал под большой ивой, на месте сбора мальчишек, чтобы похвастаться.

— У тебя новые туфли!

— Везёт тебе.

— Я донашиваю туфли брата, когда они становятся малы на него, но, когда они малы для него, они слишком изношены для меня.

Я принялся объяснять, сидя на книжках, которые принёс в холщовой сумке.

— Это не новые туфли. Это мои старые. Пока я спал...

И я рассказал своим одноклассникам, сидящим на своих книгах, как и я, как ночью мои туфли восстановил маленький обувщик с хромой ножкой, который раньше жил в нашем доме вплоть до своей смерти, и чьи инструменты всё ещё хранятся там.

Грубый смех ударил меня, как оплеуха, прервав мой рассказ: один из парней постарше подошёл послушать меня и теперь хохотал, схватившись за живот.

— Вы только послушайте его! Тебе что, на голову свалилась атомная бомба?

Несколькими днями ранее американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму, и она заживо сожгла тысячи женщин, мужчин и детей.

Мы слышали об этом по радио, «L'Action catholique», наверное, написали об этом на первой полосе, и мои родители, скорее всего, обсуждали статью в «L'Action catholique», но, должен признаться, я не помню Хиросиму.

Я копался в памяти, пытаясь найти тот день из детства так, как ты ищешь — страница за страницей, абзац за абзацем — отрывок в прочитанной книге. Но вместо того, чтобы вспомнить то, что пылало так ярко, что могло выжечь уголок моей памяти, к моему огромному сожалению, единственным, что я смог вспомнить о том осеннем дне, был маленький обувщик с хромой ножкой.

Этот пробел в моей памяти всё ещё раздражает меня, но человек не выбирает воспоминания, что будут его преследовать.

В следующей жизни, когда жители Хиросимы вспомнят эту землю, они опять увидят яркий взрыв, который разъединил их тела и души. Но мне хотелось бы, чтобы вместо этого они могли вспомнить маленького обувщика с хромой ножкой, который, пока они спали, пришёл и починил их обувь, изношенную от того, что в ней много веселились на земле, покрытой одуванчиками и маргаритками.