• • •

Он берёт в рот эту чёртову ягоду, и я кошусь почти с завистью – перед ним целая миска этого добра стоит. Ягоды крупные, красные, пахнут просто восхитительно, так вот оглушительно и клубнично, как и положено. Наверное, сладкие, а любимые мной насколько – ну просто до безумия любимые, до истеричного такого желания; я искоса поглядываю на то, как он облизывает губы и едва слышно фыркаю.

Тоже мне, соблазнитель. Только ягоды-то – вот почему смотрю. Не обольщайся, понял?

Он, откинувшись на спинку дивана и широко расставив ноги, отправляет в рот ещё одну клубничку – откусывает маленький кусочек, язык высовывает, будто бы пытаясь мякоть клубничную распробовать, и я не выдерживаю – выронив книгу о приключениях какого-то капитана Блада, которую я так хочу присвоить себе и прочитать, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Ну, конечно, плюс-минус пять градусов – я транспортира с собой не ношу, да и зрение у меня отнюдь не геометрички со стажем.Ору:

– Ты вообще как, мужик? – так обиженно; его брови недоумённо ползут вверх, а я – без повода! – негодую ещё сильнее. – Ты чего тут своим языком как платочком на перроне размахиваешь?!

– У меня к тебе встречный вопрос, – ухмыляется он в ответ на моё негодование. – Ты чего на мой язык смотришь вообще?

Я морщу нос и смотрю с недюжинным, странным упорством. Не проиграем же в гляделки! Врагу не сдадится наш гордый варяг! Да, да, именно не сдадится, и пусть слова такого нет – так оно ещё сильнее поражение отрицает своим отсутствием в словаре.

Я краснею, бледнею, синею и не знаю, что ему сказать – вроде как пялиться на его губы меня абсолютно не прельщает – это прямо уязвление женской гордости (если заметят – уязвление, конечно), и о клубнике говорить не хочется.

Я чисто инстинктивно облизываю пересохшие губы, не отводя глаз, и он ухмыляется ещё шире – почему, интересно?

– Я и забыл, – фыркает он. – Ты же обожаешь её, верно? Хочешь клубнички?

– Пошёл нафиг, – отвожу взгляд от соблазнительных красных крупных сочных ягод. Странно, наверное, что в данный момент только они меня соблазняют, или...

... или не только?

– Ну ладно, ладно, – улыбается так обезоруживающе. – Хочешь, я тебя покормлю?

Подвох есть. Но пока я его не вижу, всё в порядке. Вернее, не так – я знаю, в чём может заключаться тот самый подвох, а потому и не подозрительно мне. Он хлопает по коленке – сволочь, здоровый ведь; я, если с ним сравнивать, гномик злобный. Очень гномик. Очень злобный. Потому на коленке помещаюсь – усаживаюсь, даже не думая упираться ногами в пол.

– Не развалишься, – фыркаю. – Корми.

Он перемещает руку мне на бедро, под тонкую ткань хлопковой майки, а другой берёт клубничную ягоду – отправляет её в рот, зажимает губами и смотрит в глаза.

– Жадина, – ворчу обиженно, приближаясь к его лицу.

Клубника и правда очень вкусная, ароматная и сладкая, такая свежая и безумно мной любимая – я, откусив больше половины, прижимаюсь к его губам, чувствуя, как ягода брызжет соком. Липкий, красновато-розоватый, он стекает по его губам – я собираю капельки языком, что совсем неэстетично, даже противно немного, но вкусно просто безумно. Отстраняюсь и облизываю губы.

– Удивление на твоём лице я бы зарисовала, – говорю беззлобно. – Если бы умела рисовать.

Он улыбается обезоруживающе, а я чуть поворачиваюсь к нему корпусом, и колени двигаю; он снова берёт в рот клубничную ягоду, только вот...

– Мне что, в рот тебе лезть?

– Ты клубнику хочешь?

Я... хочу, да – опираюсь обеими руками о спинку дивана и снова прижимаюсь к губам, только уже не просто так – языком пытаюсь отвоевать хотя бы кусочек летней сладости, которой он так не хочет делиться со мной. Мы катаем эту ерунду, почти боремся языками, сплетаемся ими, а клубничный сок будто раззадоривает – он перемещает руку на мою спину, к застёжке бюстгальтера.

Ну и ладно. Пока я клубнику не съем – с места не сдвинусь; застёжка щёлкает, и он, одной рукой придерживая меня за талию, снимает его вместе с майкой.

Жарко. Кондиционер не работает, и он такой тёплый-тёплый, даже горячий какой-то, лихорадочный – я трусь коленом о шов на его джинсах и одной рукой рубашку расстёгиваю.

Он – губами своими чувствую – улыбается, но ягоду мне съесть так и не даёт – снова влажная борьба языков. Он мнёт мою грудь, выкручивает соски и, несмотря на жару, по телу мурашки бегут.Вот как, значит.

Я, расстегнув последнюю пуговицу, обнимаю его за шею обеими руками и льну к обнажённому торсу, трусь торчащими сосками и провожу языком по нёбу, игнорируя клубничную ягоду.

Пуговицы на моих шортах и молния на его штанах расстёгиваются почти одновременно и мы, чуть привставая на доли секунд, спускаем эти ненужные тряпки к ногам.

Жарко. Жарко. Жарко.

– Может, хотя бы ляжем? – хрипло шепчет он в перерывах между поцелуями – скользящие, в губы, влажные, быстрые, языком к языку и тут же отпрянув, больше похожие на игру, чем на что-либо другое.

– Нет, – целую быстро. – Нет, – провожу языком по губам. – Нет, – легко кусаю за нижнюю губу.

– Как хочешь, – мы снова сплетаемся языками, целуем друг друга так жадно, как обычно припадает к кувшину с водой умирающий от жажды путник.

И я умираю, слышишь, умираю, давно умирала – мне так не хватало твоих поцелуев, я задыхалась без них, слышишь?

Я, не отрываясь от его губ, меняю позицию – он откидывается на спинку дивана, и я сажусь сверху – его рука скользит по внутренней стороне бедра к влажной от возбуждения промежности; он легко скользит пальцем по половым губам, массирует клитор и без труда проникает в щелку. Один палец, второй – меня дёргает немилосердно, по телу дрожь то и дело проходит нервная, хотя и не впервые вроде; от возбуждения себя деть некуда, и я только губы кусаю – то свои, то его, смотря как удобнее в определённый момент.

Все три пальца входят по вторую фалангу, я выдыхаю нервно и возбуждённо, а он уже рукой по своему уже стоящему члену проводит, покрывая его моей естественной смазкой.

– Какой же ты, чёрт возьми, аккуратный, – сквозь сжатые зубы почти рычу я в его губы; он, поднимая меня за бёдра, направляет... а, чёрт! – я, громко выдохнув, резко опускаюсь на его член, насаживаюсь почти до упора, и будто со стороны слышу стон сдавленный, и даже не сразу понимаю, что это мой. Опять припадаю к губам, пытаясь успокоить сбившееся дыхание – поднимаюсь медленно, будто привыкая.

Он всё ещё держит меня за бёдра – помогает, задаёт нужный темп, от обилия естественной смазки при каждом движении глупое хлюпанье – я поднимаюсь, почти выпуская его член из себя и насаживаюсь резко – скольжу вверх вниз, кусая губы, чтобы не сойти с ума окончательно. Он горячий, большой, трётся о стенки влагалища, и чувство такое восхитительное, будто до самой матки достаёт, будто пронизывает – я чувствую его каждой своей клеточкой.

Я не зову его по имени, и он только хрипит, рычит вожделённо, будто дикий зверь – это всё так жарко, так жадно, так по-животному, что гораздо лучше, когда без имён.

Я отзываюсь на каждое его прикосновение, даже самое невесомое; он сжимает грудь, странно как-то царапает соски, и у меня всё внутри сжимается – я льну к нему всем телом, опускаясь на его члене, выдыхаю в шею нервно, двигаюсь быстро, с каждой секундой чувствуя, что разрядка всё ближе – напрягаюсь чисто на уровне инстинктов и чувствую его ещё... сильнее, ещё больше, ещё глубже; целую в губы и, замерев на мгновение, опускаюсь.

Я думала, такое только в немецких фильмах бывает, чтоб одновременно, или в женских романах, которые я не читаю, но он, поднимая меня за бёдра, сажает к себе на живот и обильно кончает; по моему телу от почти дикого оргазма проходит судорога.

Мы так и лежим, пытаясь прийти в себя – он, откинувшись, и я – сверху, положив подбородок на его плечо и уткнувшись носом в спинку дивана. Не торопимся никуда – ванная комната прямо по коридору, а холодная вода сегодня точно никуда не убежит.

Дыхание успокаивается постепенно, сердцебиение – тоже, кажется, возвращается к своему привычному ритму.

Жарко. Жарко. Жарко.

– Ты меня совратила, – смеётся он вдруг, и я недоумённо кошусь в сторону, пытаясь усмотреть его выражение лица, не поднимая головы. – А я ведь всего лишь хотел покормить тебя клубникой.

Меня осеняет совершенно внезапно – я откидываюсь назад.

– Сволочь! – провозглашаю с ревнивым недоумением. – Куда ты дел вторую клубнику?!

Он, смеясь, показывает мне язык.