1

Пожилой мужчина выкапывает яму в саду и беззлобно ворчит. У него нет детей или других родственников, чтобы принять участие в этом удивительном церемониальном, но скучном, процессе. Никого не осталось- старик, да его верный дом: простенький дом, выкрашенный в тепло-блеклые цвета, стоящий в самой глубине леса. С каждым годом двор захватывает разнообразная лесная растительность. Деревья, деревца и кусты стоят почти удушающей стеной пряного запаха земли, влажной шерсти животных и спокойным жужжанием насекомых. Органический барьер пропускает столько света, чтобы подножному корму удавалось расти, а цветам - распускаться взрывами красок. Ужасающе красивый, ужасающе старый лес.

Первое дерево - самое высокое и кривое - появилось с приходом людей на эту землю. Почва тогда была безнадежно скупой, не дающим ни дома, ни пропитания переселенцам. Однако это не создало ни единой проблемы. Люди принесли семена с собой.

Первое зернышко - жертва - была принесена случайно. В момент, когда легкий сверток коснулся песка, когда был захоронен и оплакан, ростку была дана жизнь. Неустойчивая, неказистое существо, печаль которого испарилась с поверхности молочных листочков, вернула слезы тучам и облакам. Нестройное деревце вместо плодов поделилось надеждой. Каждое семечко давало что-то новое, но растения прекрасно уживались все вместе, несмотря на значительные отличия. Скоро появились маленькие ягодки, а следом и наливающиеся соком фрукты. Вместе с этими дарами пришли и животные: сначала мелкие, вроде хомячков и ящериц, затем птицы и даже маленькие поросята. Лесистая местность (она же Пустошь) запела и зацвела, благоухая нагретым солнцем кустарником и можжевельником.

Лес не вор, он не крадет. Кража предполагает боль, нужду и утрату. Лес же ни в чем не нуждался, он только отдавал и одаривал - такая у него природа.

Люди продолжали сеять. Семечко за семечком, сантиметр за сантиметром поглощалась Пустошь. Тянулись вверх могучие стволы, распускались почки. Животные так же без устали вносили свою лепту, порождая лечебные и съедобные травы.

Сейчас кроны деревьев достигали небес, животные ходили стадами, однако ни от кого не ускользнет ощущение какой-то тянущей потери. Может быть где-то треснул ствол, иссохла и без того желтая трава.

Вот почему этот несносный брюзга копает яму - глубокую дыру, где жизненное тепло попросту не достает. Им движет упрямство и утрата в одинаковой степени. Старик был рожден в неизвестность, зато уходил как все обычным известным маршрутом. «Ямы, ямы и еще раз ямы. Всю жизнь одни ямы» - ворчит он себе под нос, не переставая копать. В своей далекой, искрящейся молодости он мог копать от восхода и до захода солнца, потом, смахнув мокрые волосы со лба, продолжить вновь. Может голова и лишена теперь части волос, сердце же и душа пели все так же громко. Ну, почти так же громко.

Жизнь текла по венам его прародителей, затем родителей и, наконец, замкнулась на нем. В этом лесу старик - когда-то ребенок - впервые увидел свет, разбил обе коленки и вырос. Рост его, правда, не дал ни одного побега, так что над своей ямой приходится горбатиться самому. Какая несправедливость все-таки.

Старик ругался и злился, как делать всю жизнь до этого, но особой печали не чувствовал. Его захватывала мысль, что совсем скоро все печали и разочарования перевоплотятся в кусты с розовыми бутончиками или, например, в певчую птичку. Все лучше, чем смотреть каждый день на то, кем должен стать, но становится ничем. Чувство острой зависти от того, что аромата своих цветов он никогда не ощутит , развеселило старика.

Он выпрямился, разгладил свой лучший костюм по бокам. Пусть что рубаха, что пиджак сшиты из грубой материи, создавалось почти праздничное настроение. Заляпанное свежей землей, кое-где распустившееся до ниток, одеяние, несомненно, было жалко пускать в ход вот так. Старик подозревал, что после всех приготовлений у него просто не останется сил влезть в одежду, и он умрет прямо на полу в гостиной. Поэтому то ли от картины своего холодного тела на любимом ковре, то ли от назойливой боли в пояснице, старик поморщился и опять взялся за работу.

Когда цветы начали закрывать бутоны, а мама-лиса - укладывать непослушных щенят, дыра была готова. Или просто старик решил, что она готова - разницы нет. Мужчина откинул лопату в сторону, в последний раз взглянул на свой домик - ветхий и усталый, как и его обладатель, ласково посмотрел в ответ. Воспоминания возвращали дом в то время, когда основание не уходило под землю, а стекла были в каждой оконной раме. По-своему это тоже было захоронение, путь в далекое «назад».

«Ставни надо бы закрыть, а дверь запереть» - думает старик. Грусть тяжело осела в душе старика, выдавив пару слезинок, и ему пришлось отвернуться. Ему показалось, что невозможно вот так все бросить, невозможно отпустить дом и все его призрачные воспоминания. Глядя в холодные глубины Известного-неизвестного, двери и ставни он все же решил не запирать.

Старик неуклюже спрыгнул с края земляной дыры и с мягким шуршанием скатился на дно. Теперь, когда перед глазами не маячил дом, знакомые места, его уход казался абсолютно рациональным и трезвым. Сбросив на себя довольно значительную груду нагретой уходящим солнцем земли, он лег и проверил, как все выглядит. По всей видимости, состояние собственной ямы его вполне устроило. Старик закрыл глаза и расслабился.

Он хотел уйти с последними лучами солнца, думая о том, где окажется, сколько кроликов будут жить в корнях его дерева, сколько цикад найдут в нем пристанище. Вырастут ли на его стволе те зеленовато-коричневые мокрые грибы, как на других деревьях в лесу? «Хоть бы нет»- усмехнулся он самому себе - «Просите о чем угодно, но грибы я носить не стану!»

Тьма медленно опускалась в яму, принося с собой ночную свежесть и прохладу. Старик ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Всю боль, злость, разочарования и страхи всей его жизни впитала земля. Горестная утрата стала ничем.

Яркий калейдоскоп понемногу начал утихать, он больше не мог различить биение собственного сердца и тепло пальцев рук. Картины собственного дома, мягкой постели и теплого ромашкового чая успокаивали, постепенно становясь безразличными.

Когда его время истекло, светлячки уже вовсю исполняли свой полуночный летний танец, ночные животные мягко ступали по старым листьям. Часы жизни отбили полночь и он, наконец, вернулся домой.