Голод

    Сколько я тебя помню, тебе всегда было холодно. И голодно. Но никогда не было страшно.   Ты сидел себе тихо, укутавшись в многочисленные одеяла, на одном и том же месте, задумчиво уставившись расфокусированным взглядом на виднеющуюся улицу и вздрагивал, когда совершались налëты. Но никогда не вставал.   Ноги парализованы. Так ты сказал мне, когда я спросила тебя, пойдëшь ли ты играть на улицу, пока всë стихло. Посмотрел на меня таким пустым, отсутствующим взглядом, что мне стало безумно обидно за тебя. С этих пор я тоже больше не играла.   Я всегда много говорила. Ты слушал. Порой улыбался.   Всю свою жизнь ты не доедал, потому голод блокады не стал для тебя ни новостью, ни трагедией. Ты лишь скупо пожал плечами на мою истерику и сказал, что я – избалованная кукла.   Я обиделась. Но на следующий день пришла с запасëнными конфетами с прошлого Нового Года. Нужно было видеть твоë поражëнное выражение лица и блестящие от радости глаза. И как люди вообще могли называть тебя чëрствым?   Помню, как за тобой приезжали с санитарной помощью. Предлагали отвезли в больницу, где лечили раненых солдат, защищающих границы города от фашистов. Но ты лишь качал головой, смотря куда угодно, но не на врачей и говорил о том, что соседка-бабушка – заведующая дома – способна о тебе позаботиться, как и о всех немногих оставшихся детях в этом мрачном, унылом месте. Я тогда была зла, хоть и понимала, почему ты отказался. При налëте на эту больницу ты всë равно умрëшь. Как умерли и санитары со всеми увезëнными детьми, когда на них упала и оглушительно взорвалась фашисткая бомба.   Отчего-то всегда казалось, что твоë лицо отражала какая-то великая мука. Страдание бросило тень на взгляд из-под опущенных ресниц, боль скатилась с тëмных ломких кудрей, рассыпавшись по плечам неясным ореолом. Голод отшлифовал мраморное, слишком взрослое для твоего возраста лицо, выделил пастельными красками на бледной коже сосуды. С каждым блокадным днëм ты казался ещë хрупче, ещë прозрачнее, словно готовился к тому, чтобы исчезнуть, испариться. Но болезненный вид не умолял врождëнного твëрдого тона и резвости твоего разговора.   Ты хорошо считал и рассказывал о разных необычных видах кошек. Меня очень восхищали эти истории, и ты, видимо, это просëк, потому часто говорил об этих удивительных созданиях, так похожих и одновременно так отличавшихся от моей чëрной кошки Пушинки.    Вот так мы и скрашивали серые будни друг друга до тех пор, пока многих не замучил пронзающий и парализовывающий тело звериный голод, от которго дрожали при ходьбе коленки и совершенно не хотелось просыпаться. Когда, наконец, даже в детях потухла надежда на то, что всë закончится без излишних мучений. Когда, наконец, даже я перестала жаловаться и плакать.   Зима сорок первого года уже заведомо мëртвой поступью ступала по витиеватым улицам – те мгновенно померкли и стали похожи на чëрно-белые документальные записи. Они были подстать многим людям – озверевшим созданиям, что сбивались в опасные группировки, готовым на всë ради спасения своей жизни. Тогда я домой практически не возвращалась – шла из пункта выдачи хлеба сразу к тебе, дрожа от сковывающего движения страха, когда эти кошмарные подобия живых существ голодным взглядом провожали мою маленькую беззащитную и слабую фигуру.   Как ты злился тогда, что не можешь встать и меня защитить.... И, вопреки своему собственному совету совершать меньше активных телодвижений, сам сильно, насколько можешь, сжимал мою руку своей ледяной от холода ладонью, и смотрел...прямо в глаза. Я всегда замирала, любуясь. Чистота голубых радужек казалась такой же невероятной, как люди, работающие на заводах, и защищающие границы города солдаты.   Я помню, хотя до сих пор надеюсь забыть эти непросветные кошмарные пробуждения от взрывающихся неподалёку бомб. Те не пугали тебя – звуки взрывов быстро стали печально грохочущей колыбельной.   Порой мне казалось, что ты не боишься из-за того, что знаешь всë наперëд. Какими-то немыслимыми способами просчитываешь возможные события или вовсе ты пришедший из будущего человек, который способен вещать нам о судьбе нашей страны.   Однако я видела твой глубоко растерянный и удивлëнный взгляд, когда я, вопреки адской ломки в суставах, вскочила с холодного пола и выбежала из комнаты в слезах из-за твоих спокойных заявлений о том, что все мы когда-то умрëм.   Если бы ты знал, что я так отреагирую на твои слова, ты бы не смотрел на меня стеклянными глазами, нервно теребя кончик совершенно не спасающего от холода одеяла, и так беспомощно и отчаянно шепча пресловутое: «Прости...!»   Тогда я ещё не знала, что ты прав. Я по истине поняла нашу беспомощность только тогда, когда моя кошка Пушинка не вернулась домой.   Тем вечером во мне что-то с треском поломалось – я снова плакала. Мою Пушиночку съели наши соседи. Как сильно я любила свою кошку, как радовалась, когда даже в такое тяжелое время она приходила ко мне в кровать, грела своим теплом, любовью, преданностью.   Через пару дней, придя к тебе, плакала уже с другим вопросом: «Почему мы не съели еë сами?»   А ты лишь дрожал от адского холода, пробирающего по самые кости, и несмелой рукой молча гладил мои сухие ломкие волосы. Даже не вздыхал тяжко – сил нет. Это меня почти добило, ведь отца нет у меня, а мать, экономя силы, редко с работы домой возвращалась. И сейчас, когда у меня нет теперь и Пушинки, я, только успокоившись, снова плачу, спрашивая, что же мне делать, когда умрëшь ты.   А ты улыбаешься. Улыбаешься, как самый настоящий идиот и устало, но уверенно, произносишь:   – Съешь меня. Хотя бы пару кусочков.   В этот день мы впервые сильно ругаемся. Как ты можешь просить меня о таком?! Как ты можешь говорить такие отвратительные ужасы, как можешь так улыбаться, протягивая ко мне свои костлявые руки?   – Прошу. Лучше ты, чем кто-нибудь ещë. Быть может, ты даже сможешь насытиться. Хотя в этом я сомневаюсь.   Я не навещаю тебя около трëх дней. Обижаюсь, злюсь, слабо стучу ножками об пол, как когда-то в детстве, когда на праздник мне не давали съесть лишнюю мандаринку.   Но после вскакиваю с противно скрипучей кровати и сердито топаю в сторону твоего места обитания.   Люди всë такие же худые и уставшие. Улицы унылые и мрачные, словно тоже голодные.   Мне думается, что когда я дойду до этой злочастной комнатки, я не застану тебя живым.   Но к великому счастью я ошибаюсь. Ты всë также сидишь на полу, укутавшись в одеяла, словно они как-то смогут согреть твоë дрожащее тело, и, как только слышишь скрип двери, насмешливо произносишь:   – Вернулась?   – Ты жив..!   – Не мог тебя не дождаться.   Мы разговариваем как в старые, добрые, пока ещë полные надежды дни, забравшись глубоко в гнездо из одеял. Придумываем самые невероятные фантастические истории, а потом молча лежим, прижимаясь друг к другу, словно так станет теплее.   Становится даже веселее.    Ты реагируешь более живо, искренне, словно чувствуешь свою скорую кончину. Я стараюсь об этом не думать, потому истории наши всегда заканчиваются счастливым концом.   Но счастливый конец никогда не был для тебя, так ты заявляешь своими обледенелыми губами, всë сильнее прижимаясь ко мне, словно ища защиту. Но я не обманываюсь. Ты не защиту ищешь, а тепло.   Было ли тебе тогда хоть немного страшно, или все твои жесты и впрямь пропитаны лишь печальным смирением? Этого я не знаю. Но лично мне было и страшно, и плохо.   Мне было так дурно, так душно от своего же горя, что хотелось кричать, кричать до тех пор, пока голос с хрипом не исчезнет. Как сильно я старалась до тебя дозваться, как отчаянно непослушные опухшие и загрубевшие детские ручки сжимали чужие такие же. Пока ещё тëплые.   Лицо вмиг сменило свои эмоции с отчаяния на томную задумчивость. Я уже не могу плакать. Не могу, когда ты находишься рядом со мной.     Мне так повезло знать такого замечательного человека, как ты. Ты всегда был таким умным и самоотверженным. Мне нравились в тебе эти черты. Они солнцем, сквозь самые злобные тучи, освещали мою опостылевшую жизнь. Они и сейчас разливались теплотой в душе и вязкой сладостью на языке. А язык твой сладким, ну никак не назовëшь. Он слишком прямой, резкий и чересчур честный, как и твой жизненный стержень, металлом вылитый твоими страданиями.   Мне всегда хотелось лишний раз дотронуться до тебя, не жалея, что зазря растрачу драгоценную энергию. Мне хотелось сцеловывать с мраморных щëк белоснежные снежинки, кусаться и хлопать ладонями по впалым щекам, мне хотелось хотя бы так, болью, разбудить тебя. Но ты даже не морщишься. Ты не распахиваешь свои пронзительные голубые глаза, не дëргаешься в попытке остановить меня, ты впервые на моей памяти, ведь даже во сне ты всегда бормотал что-то невнятное, не делаешь абсолютно ни-че-го.   Тебе уже всё равно.   Твоë сердце не бьëтся, а грудь не вздымается в рваном вздохе. И я шепчу такое бессмысленное «прости», пока тащу загрубевшими обессиленными руками тебя в сторону размытой из-за слëз реки – на лучшее место сил тогда не хватило. Румянец разливается на щеках, и болезненная тяга в теле в кои-то веки не дробит больше кости и не сковывает мышцы. Как-то поразительно легко получается переставлять костлявые ноги, только представь, мне даже кажется, что я ступаю не по снегу а по мягким пушистым облачкам.... Быть может, я тоже освободилась от бренного земного тела?   Я бы сказала ещë много восторженных слов, да вот только нет больше тебя. Ты таешь в моих руках, твоë худенькое обескровленное тело выскальзывает из моих рук, на половину погружаясь в ледяную воду. И всë же как несправедливо, что именно в холоде ты и найдëшь свой последний приют!   Плачу, последний раз сжимая тело в объятиях. И безмолвно терплю ледяную дрожь, ведь твоë тело тонет в реке стремительно и до ужаса тихо.     Кажется ли мне то, что всю дорогу назад меня провожают голодные и сочувствующие взгляды?   Плетусь в сторону дома. Я всегда была зла на свою мать за то, что она порой запрещала мне носить тебе те крохи хлеба, которые нам выдавали по карточкам, переживая, что попаду под обстрелы. Но сегодня я прощу ей это.   Улыбаюсь. Шагать правда стало легче. Дотрагиваюсь к ручке двери – та тихо скрипит в такт обессиленному хрипу:   – Твой хлебушек.... Поди доешь, доченька....    – Оставь себе, мама. Тебе нужнее, ты работаешь.   Измученно улыбаюсь, притворяясь, что не вижу как она молча корит себя за проблеск счастья в глазах.   Сегодня я прощу ей и это тоже.   Ведь впервые за всë это время ты больше не мëрзнешь.

27.01.2024