ʍᴇᴄᴛᴏ ϶ᴛᴏй ᴨᴏᴨᴋи - у ʍᴇня нᴀ ᴧᴀдᴏни.

/ юнги. /

— А ты времени зря не теряешь! — доносится в спину.

Оборачиваюсь, снимая полотенце с мокрых волос, вешаю жгутом на плечи и вытираю вторым полотенцем тело под пристальным взглядом жены.

дженни жадно рассматривает меня, как голодная кошка перед миской со сметаной.

Я знаю, что у неё есть трахари, и не один. Меняет их. Но видимо, я для дженни — до сих пор как джекпот для игромана.

Вот только может не облизываться на мой хер. Не встанет.

Я уже сбавил пыл, набросав от руки в душе.

Перед закрытыми глазами розэ стояла, как живая.

Как только я сдержался и не трахнул её в той спальне?

Ведь готова была и сама едва ли не насаживалась на мой стояк.

Красивая и сладкая. Но с ядовитым язычком.

Давай, говорит, быстрее бери. Свои грёбаные семь ночей.

А вот нихуа подобного, мадам. Не отпущу так быстро. Буду растягивать удовольствие.

Семь ночей.

Уже жалею, что сдуру ляпнул всего семь, а не девяносто девять или, как у той Шехерезады, не затребовал тысячу и одну ночь!

Ну, а что? Если смотреть чисто с точки зрения, во что мне может вылиться противостояние с чонином, Рози должна будет трудиться в постели сутками напролёт.

Семь ночей — мало.

Для меня самого — мало. Но я же болван, не умеющий торговаться чувствами и не ищущий в них выгоду.

Так что...придётся жить с тем, что есть.

— Что ты делаешь в моей спальне? — спрашиваю.

Отвернувшись к комоду, выуживаю трусы, натягивая. За спиной слышится шорох шагов. Дженни прижимается ко мне сзади подкачанными буферами и опускает руку вниз, тянется к члену. Отбиваю её руку, спокойно одеваясь.

Я всегда к дженни относился как к однодневке, временной приживальщице. Фокус в том, что и временная партнёрша может залететь, а единственная стопроцентная гарантия того, что беременность не наступит, вообще не трахаться.

Ну да ладно, было и было...Живу уже с тем, что есть, и сожалеть не стоит.

Только не сожалеть не получается, когда розэ теперь рядом — желанная и красивая гордячка, бедовая девочка.

Ой, бедовая...

Такая приключения на свою аппетитную попку за два счёта найдёт. Если не бдить и не присматривать.

Место этой попки — у меня на ладони.

Опять в сторону сносит, кровь кипит.

— А что, я не могу зайти в спальню своему супругу? — спрашивает с вызовом.

— Кажется, мы это обсуждали. Уже не раз. Ничего с той поры не изменилось, нини. Моему сыну нужна мать. И точка. Как женщина, ты меня не волнуешь. Ну, не смотри на меня так, уймись уже, голодная. Неужели трахарь плохо постарался?

— Какой ты всё-таки гад и... козёл, юнги! — выдаёт Дженни.

Ну вот опять.

— Слушай, не еби мне мозг. Это бесполезно. Я с самого начала наши отношения обозначил, как временно удобные для нас обоих. Ты залетела, так бывает. От сына я не отказываюсь. Но своей женщиной, спутницей жизни я тебя не вижу. Повторяю в последний, сука, раз. Запомни.

Дженни уже не та, что была раньше. Хорошо поработала над внешностью, приблизившись к стандартам красоты по меркам современности.

Но стандарты — это под копирку.

Глубже цепляет другое. То, что не укладывается в рамки привычного и выделяется, пусть даже крошечной родинкой за левым ушком, как у Рози.

— Я всё прекрасно помню, юнги. Так же как и слова. Твои слова, между прочим! Ты сказал, чтобы я любовников в дом не тащила. А сам это правило нарушаешь. То есть тебе можно, а мне нельзя?

— А ну перестань истерить, нини, — говорю холодным, тихим голосом.

Одеваюсь, натягивая просторные спортивные штаны и майку-борцовку.

Глаза дженни  ещё сильнее вспыхивают, когда пялится на мои мускулы.

— Нравится тебе или нет, но пак чеён будет находиться в моём доме. Её жизни грозит опасность.

— Неужели в нашем городе нет других безопасных мест? — злится, дует губы, понимая, что в этой битве ей верх не одержать.

— Других таких нет. Наш дом охраняется лучше всего, потому что здесь есть самое дорогое. Мой сын. Здесь Рози будет в безопасности.

— Моё мнение не учитывается?! Или ты своих слов не держишь?

— Держу. Ди не моя любовница. Твоё мнение мне по боку, и ты это знаешь. Разговор окончен. Иди, переоденься...

— Я уже переоделась! — отставляет левую руку на талию, медленно проводит правой ладонью по глубокому декольте, в котором покачиваются идеально круглые шары.

Сиськи у неё всегда были немаленькие, а получив доступ к финансам, дженни в себе кое-что отреставрировала, грудь в первую очередь.

Постоянно подчёркивает её, демонстрирует, чуть ли не в нос мне тычет. Непонятно на что надеется.

Упорная, как баран. Не колышет от неё.

Тем более сейчас, когда дженни расфуфырилась в дорогое, длинное платье с высоким вырезом на левом бедре и глубоким декольте. Алое, как те паруса из сказки!

— дженн, млять, ты выпендрилась как на красную ковровую, а у нас — простой, семейный, мать его, ужин! В тесном кругу..

— пак — не часть нашей семьи.

Задолбала уже..

Крепко зажимаю ярко накрашенный рот дженни ладонью, хриплю в лицо, перекошенное от злости:

— пак — моя семья. Её отец был моим лучшим другом. Почти как брат. Что бы ни случилось, какая бы кошка между нами ни пробежала, я я всегда помогу. Как своим близким. Так что не рыпайся, дженн. Не испытывай моё терпение на прочность.

Жена царапает руку ногтями, вынуждая разжать захват, и тихо говорит:

— Если пак тебе был как брат, то рози — как племянница? Но у тебя на неё стоит. Не отрицай. Может быть, я не самая умная в мире женщина, но в стояках я разбираюсь!

— Ну, хоть в чём-то ты хороша. И я снова повторю. Тебя это не касается.

Смотрю на свою ладонь, перепачканную красной помадой, и на рту дженни помада тоже сильно размазалась.

— Значит так, иди и переоденься. Скромнее!

— В платье Золушки с передником горничной?! — снова пенится Дженн.

— Да пофиг. Всё равно лучше этого! — киваю на платье. — Сына ещё не привезли? Няня задерживается. Ты ей звонила?!

— Не звонила. Занята была.

— И чем же? Лицо размалёвывала? Лучше бы про сына вспомнила!

— Тебя это тоже касается! — парирует Дженни.— Едва порог дома переступил, сразу о пак поинтересовался. А как ты к ней в комнату кинулся, узнав, что она чёрт знает сколько из комнаты не выходила и целый день ничего не ела! — посмеивается, отходя к двери. — Седина в бороду, бес в ребро!

Дженн резко распахивает дверь и осторожно прикрывает её.

Влупливаю удар кулаком в стену. Токсичная баба, как отстойник радиоактивных отходов, млять!

Но в чём-то она права. Мысли о розэ затмили всё. Даже мысли о сыне.

Холодок пробирается глубоко внутрь, отрезвляя: неужели я так и буду на всю голову отбитым, напрочь повёрнутым, стоит только подумать о девчонке?

Нужно остыть и найти душевный баланс и сконцентрироваться, как перед выполнением сложного задания.

Впереди ещё ужин.

Ужин и немало сюрпризов.

/Розэ./

Я переодеваюсь в лёгкую, светло-серую тунику и джинсы скинни, тщательно высушиваю волосы, но без привычного бальзама, волосы распушаются во все стороны, как одуванчик. С трудом собираю их в высокий хвост на затылке.

Гипнотизирую взглядом часы. Хочется, чтобы минутная стрелка замерла и никогда не приближалась к назначенному часу, когда должен состояться ужин.

Моё желание остаётся неисполненным, время бежит галопом.

Тук-тук-тук по двери спальни.

— пак розэ.

Морщусь, услышав, как звучит моё отчество. Я люблю своего отца безмерно, но имя в сочетании с отчеством звучит глупо!

Подхожу к двери и распахиваю её, смотря в лицо прислуге.

— Вас приглашают к ужину. Спуститесь?

«Ни за что на свете! Только через мой труп!» — лишь мысленно.

— Конечно, я уже иду, — вслух.

Плотно закрыв дверь комнату, медленным шагом направляюсь к лестнице, спускаясь по ней.

Отсчитываю ступеньки, и на каждой четвёртой сжимаю и разжимаю пальцы.

Почему так сложно и нервно?!

Никогда так не волновалась. Всегда была бойкой и весёлой.

Всегда до событий трёхлетней давности. Потом я словно во всего разбегу решила проскочить на Платформу 9¾, но лишь влепилась в кирпичную стену реальности, и никаким волшебством здесь не пахнет.

Только суровая проза жизни, которая, к сожалению, часто оказывается сукой.

Внизу уже слышны голоса. Высокий, приторный — дженн. Детский, звонкий смех, низкий бас — юнги.

Бум. Бум. Бум.

Ещё сильнее удары пульса по вискам. От страха и неуверенности к горлу горьким комом подкатывает тошнота.

Я не знаю, как смогу отсидеть ужин и не шлёпнуться в обморок.

Замираю на последней ступеньке и цепляюсь пальцами за перила лестницы, чтобы не упасть. Холодные пальцы скользят по перилам, не в силах удержаться на одном месте.

Мне нужен глоток свежего воздуха и оказаться как можно дальше отсюда.

В-ж-ж-ж-ж…

В голову ударяет что-то острое. Я вскрикиваю от испуга и слышу мерное жужжание, от которого почему-то дёргает волосы и жжёт кожу головы.

Я поднимаю вверх руку и с ужасом понимаю, что мне в волосы вцепилась какая-то игрушка!

С лопастями.

В комнату с громкими криками:

— Папа! Папа! Папа! — влетает мелкий пацан, а в ручонках у него пульт управления.

Следом громкий топот.

— Тэхён, отдай! Не то вертушка куда-нибудь…

Юнги замирает на пороге, смотря на меня.

— Влетит.

Сын юнги останавливается на месте, разглядывая меня. Пальцы левой руки ползут вверх, ковырять ноздрю. Юнги отдёргивает его руку, говоря: