Ирисы Винсента.

　— Ох, Винсент! Вы пытаетесь меня напоить?

　— Вовсе нет, что вы, мисс. Я просто хочу составить вам хорошую компанию.

　Мэри громко рассмеялась, привлекая внимание всех, кто был неподалеку. Мужчина усмехнулся и, поправив ворот рубахи, подлил девушке еще немного алкоголя из бутылки, которая уже почти опустела.

　Она не была похожа на тех девушек, что работали здесь. Она была другой. Утонченной, умной и ухоженной. В ее нарядах не было совершенно ничего вычурного, но выглядела она весьма элегантно. Вот уже на протяжении нескольких вечеров он приходит сюда, отказывая каждой девушке, которая так и норовит сесть ему на колени. Каждый вечер он смотрит лишь на нее, подняв воротник и спрятав взгляд в тени.

　Сегодня он решился подойти к ней, решился заговорить. Раньше он никогда так не боялся, он привык, что все боятся его, но сегодня... Сегодня все изменилось.

　— Вы очень красивы, Мэри.

　— Кажется, я поняла к чему вы клоните, — поджала губы девушка. – Я здесь не работаю, так что, пожалуй, вам нужно напоить кого-то другого.

　— Я вовсе не это имел в виду, — Винсент растерянно поднял брови. – Я не хотел обидеть вас, Мэри. Я хотел сделать вам комплимент.

　— Но почему?

　— Потому что вы прекрасны, словно ирисы.

　Мэри удивленно взглянула на мужчину с рыжими волосами и, приподняв уголки губ, рассмеялась.

　— Ирисы?

　— Все верно, — мужчина улыбнулся, а в его полупрозрачных голубых глазах заблестели звезды. – Я бы написал вас. Вы стали бы прекрасной картиной, которая радовала бы глаз. Я изобразил бы вас в виде ирисов. Свободных и таких манящих.

　— Вы пугаете меня, — вновь улыбнулась Мэри. – Но вы так говорите... Это завораживает.

　— Пойдемте со мной, Мэри. Я покажу вам Альбион...

　Дома, сидя у мольберта, Винсент делал новые и новые штрихи, которые описывали всю бурлящую в нем страсть и горе. Тот год был для него тяжелым, и лишь его картины становились отдушиной. Взмах кисти – новая линия. Еще один взмах – картина. Он улыбался глядя в открытые и пустые глаза натурщицы. Он видел в них весь мир и даже себя. А голоса, голоса затихали и позволяли ему творить великое. Был ли он безумен как все считали? Был ли он гением, каким его признают после? Все не имело значения, не в эту ночь и больше никогда.

　Следующим утром на столе художника лежала завораживающая душу картина, а в нескольких кварталах от его дома, в ручье у самой дороги, лежало тело прекрасной девушки, а изгибы ее руки повторяли линии ирисов.