Глава 11. «Возрождение»

«Новое начало. Новое возрождение.» M.A.S 

      ***Ария 

     Воздух в гостиной стал густым, как сироп, и каждое дыхание давалось с трудом. Страх, холодный и цепкий, сжимал горло, сдавливал грудную клетку. Я пыталась дышать ровно, но сердце колотилось, отдаваясь в висках глухими ударами. Он сидел в кресле, мой отец, вальяжно развалившись, закинув ногу на ногу. Его улыбка была тоньше лезвия бритвы.

— И ты всерьез думала, что в этом мире есть щель, куда я не смогу заглянуть и найти тебя? — Его голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. Он наслаждался моментом. — Какая же ты наивная, Ария. Глупенькая девчонка.

— Чего ты хочешь? — Мой собственный голос прозвучал хрипло. — Ты сам тысячу раз говорил, что я бесполезная. Откажись от меня. Вычеркни. Дай мне просто… исчезнуть.

Он лишь хмыкнул, отведя взгляд, будто мои слова были надоедливым жужжанием мухи.

Мой взгляд метнулся к камину. Рустем. Он стоял, прислонившись к мраморной облицовке, скрестив руки. Но в этой позе не было привычной уверенности. Он выглядел… разбитым. Одежда мятая, тень щетины на щеках, а в глазах буря, которую он с огромным трудом сдерживал. Я всегда знала его собранным, железным. Видеть его таким – это было страшнее любого крика.

— Я много думал, — начал отец, изучая свои идеально отполированные ногти. — Вспоминал твои детские упреки. «Ты любишь всего Ками». «Не видишь меня, не даёшь мне внимание». Я решил исправить эту досадную оплошность. Стать тем отцом, которого ты заслуживаешь. Подарить тебе то самое, безраздельное внимание, как и твоей малышей сестре.

Ледяная струя пробежала по спине. Его «внимание» было синонимом клетки, тотального контроля, где каждое дыхание будет подотчетно.

— Мне ничего от тебя не нужно, — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Просто уйди. Оставь меня в покое.

Его смех грохнул, как выстрел, эхом отозвавшись в тишине комнаты.

— Рустем, — отец повернул голову, не меняя позы. — Кажется, я тебя предупреждал. Слишком длинный поводок и собака забывает, кто хозяин. Ты позволил ей вообразить себя хозяйкой. Дал поиграть в свободу. И посмотри, во что это вылилось.

Все замерло. Я смотрела на Рустема, умоляя, моля взглядом. Он встретил мой взгляд. Длилась вечность. Я искала в его глазах хоть искру той теплоты, той боли, что была там раньше. Но нашел лишь пепел. И на его дне холодную, кристаллизованную ненависть.

— Ты был прав, Босс, — голос Рустема был глухим, монотонным, будто читал приговор. — Она ошибка. Я пожалел ее. Поверил в ее маску. А она использовала это. Использовала мое имя, мой дом, мою репутацию, чтобы устроить свой грязный спектакль. Теперь над моей семьей смеется весь город. — Он перевел на меня этот пустой, ненавидящий взгляд. — Ошибки нужно исправлять.

Мир сузился до точки. Конец. Если отец заберет меня я стану игрушкой в его коллекции, вещью без воли. Если останусь с Рустемом… его ненависть похоронит меня заживо.

— Папа… — сорвалось с губ само, это детское слово, тайное оружие, которое я никогда не использовала. — Папа, умоляю. Я просто хочу жить. Просто дышать. Разве это преступление?

Он медленно поднялся. Каждый его шаг отдавался в тишине гулко. Он остановился так близко, что я чувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с холодом, исходящим от него.

— Спокойная жизнь? — прошипел он, и в его глазах вспыхнуло наконец настоящее чувство — презрение. — Ты поставила на кон свою сестру, зная, на чью лапу она ступит. Ты использовала этого человека, — кивок на Рустема, — как дурака-мальчишку на побегушках. Ты манипулировала своей матерью, зная ее слабость. Ты втоптала в грязь все, к чему прикоснулась. И после этого жаждешь «спокойствия»?

Гнев, острый и отчаянный, прорвал плотину страха.

— Ты сломал мне жизнь! — крикнула я, и слезы наконец хлынули, но не от страха, а от ярости. — Что я должна была делать?! Лечь и умереть для вашего удобства? Молиться на вас? Я не вещь! Не актив в вашей игре!

Я смотрела на отца, потом на Рустема, ища хоть каплю понимания.

— Вы все хотите от меня жертвы. Молчаливой, покорной. А когда я отказываюсь быть агнцем, я становлюсь монстром. У меня тоже есть право хотеть! Мечтать! Бороться за себя!

Отец внимательно смотрел на меня, его лицо было каменной маской. Рустем не шевелился, его ненависть висела в воздухе незримой, давящей пеленой.

— Вот в этом и есть твоя главная ошибка, Ария, — тихо, но четко произнес отец. — Ты возомнила, что твои «хочу» что-то значат. Что твоя жизнь принадлежит тебе. Это не так. Она всегда принадлежала мне. А теперь, — он сделал шаг назад, давая сигнал, — пришло время напомнить тебе об этом раз и навсегда.

Напряжение достигло пика, превратившись в осязаемую, зловещую тишину, где каждый понимал: отступать некуда.

— Я не вернусь! — Голос мой сорвался, переходя в хриплый шепот, полный отчаяния. — Лучше умру, чем снова окажусь в том аду!

Тишина повисла на волоске. Отец замер, его глаза сузились, изучая меня, как хищник свою добычу.

— Вот как? — выдохнул он почти с восхищением. — Лучше умрешь?

Его движение было стремительным и отточенным. Он достал пистолет. Холодный металл дула с глухим стуком вжался мне в висок. Мир сузился до этой точки контакта.

— Хочешь умереть? — Его голос прогремел прямо над ухом, лишив его последних децибел человечности. — Тогда сдохни!

Щелчок курка оглушил тишину. Инстинктивный, животный вопль вырвался из моей глотки, ноги подкосились, и я рухнула на колени, охватив голову руками. Сердце пыталось вырваться из груди.

А потом… раздался смех. Низкий, бархатный, наслаждающийся. Я подняла голову. Отец смотрел на пистолет, будто на забавную игрушку. Магазин был вынут. Оружие с самого начала было не заряжено.

— Видишь, — произнес он мягко, опускаясь передо мной на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Умирать не так-то просто, детка. Инстинкт — сильная штука. Ты будешь цепляться за жизнь, даже когда сама будешь ее ненавидеть. Ты даже не представляешь, что такое истинная боль, когда смерть становится милостью. Ты еще ничего не знаешь.

Он снова поднялся, возвышаясь надо мной, как темная гора.

— Выбор прост. Возвращаешься со мной. Или… — он с ударной скоростью вставил магазин обратно в рукоять, и сухой металлический щелчок прозвучал громче любого крика. — Я прикончу тебя прямо здесь. Медленно. Или быстро. Решай.

Мозг лихорадочно искал выход. Любой крючок, любую зацепку. И она пришла отчаянная, опасная, последняя карта в колоде.

— Арслан, — выдохнула я.

Отец замер. Атмосфера в комнате сгустилась, будто перед ударом молнии.

— Что ты сказала? — спросил он так тихо, что стало страшнее, чем от крика.

— Ильяс ищет его, — слова лились сами, я уже не могла остановиться. — Он найдет Арслана. И отдаст его тебе… в обмен на меня. В обмен на мою свободу.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Отец вскинулся с такой силой, что кресло откатилось назад. В два шага он оказался рядом, его рука впилась в мое горло, поднимая меня с пола. Я встала на цыпочки, задыхаясь.

— Значит… — его дыхание пахло мятой и ядом. — Ты… рассказала этому Атахановскому ублюдку о моих делах? Его свободная рука нежно, почти ласково провела по моей щеке, а затем сжала челюсть с такой силой, что хрустнули зубы. — И теперь ты торгуешься жизнью твоего же брата? Твою кровь?

Удар был не просто сильным. Он был расчетливым, техничным, сконцентрировавшим всю мощь его тела в точке соприкосновения. Я не упала, я отлетела, ударившись спиной о пол, и мир на секунду пропал.

Он был уже рядом, наклонился, и его пальцы вцепились в мои волосы, рывком поднимая голову.

— Кто ты такая, чтобы торговаться со мной?! — Его рык сотряс воздух. — Кто дал тебе право болтать о семейных делах?! Кто этот выродок Ильяс, чтобы объявлять охоту на моих сыновей?! Ты думаешь, твое бегство к Атаханам дает тебе привилегии?! Ты думаешь, они имеют право выкупать Эмирханов, как скот?!

Каждое его слово было битой по моему самолюбию, по последним остаткам надежды.

— Ты… — он снова ударил меня, и во рту сразу наполнился теплый, металлический вкус крови. — Ты не просто побег. Ты — предательство. Ты — позор, который я выкорчеваю с корнем.

Он притянул меня к себе так близко, что я видела каждую прожилку ярости в его глазах.

— Смотри на меня, дрянь. Ты сама вырыла себе могилу. И знаешь что? — он прошептал это почти по-отечески, с ледяной нежностью. — Я убью и тебя, и его. Ильяс будет следующим. Вы все сгниете. Потому что ты… ты даже не понимаешь цены слов, которые только что произнесла.

Еще один удар. На сей раз в солнечное сплетение. Воздух покинул легкие, боль взорвалась белым светом. Темнота на краю зрения сомкнулась, поглотив его искаженное яростью лицо, неподвижную фигуру Рустема у камина и весь этот проклятый мир. Последним, что я услышала, был его голос, уже отдаленный, обращенный к Рустему:

— Прибери ее. И приготовь самолет. Мы возвращаемся домой. Пора начать урок.

     ***Ария. 6 месяцев спустя.

Шесть месяцев. Не дни, не недели целых полгода, вычеркнутые из жизни и погребенные под толщей бетонной тишины. Шесть месяцев я провела в клетке. И самое ужасное стены этой клетки были мне знакомы с детства. Мой собственный дом в Каденции превратился в изощренную тюрьму.

Я очнулась здесь через несколько дней после той ночи. Отец не отдал меня Рустему он решил, что его зять слишком слаб, слишком подвержен моему «влиянию». Что капля жалости, и тот дурак может снова меня отпустить. Поэтому меня заперли в комнате с видом на сад, которое я больше не могла чувствовать. Я не видела ни маму, ни Ками. Я даже не знала, живы ли они. Я была отрезана от всего. От всех.

Ильяса.

Отец заставил меня выйти с ним на связь. «Одну фразу о помощи, один намек и этот день станет последним и для тебя, и для него». Я встретила его в условленном месте под прицелом глаз моего отца. И я разбила его. Разбила так, что осколки, кажется, вонзились и в мое собственное сердце. Я говорила о скуке, об игре, о возвращении к мужу. Холодным, ровным голосом, глядя в его глаза, полные крушения всех миров, я произнесла приговор: «Я никогда тебя не любила».

После этого внутри что-то погасло. Окончательно. До того самого дня, когда две полоски на тесте окрасились в синий. Я была беременна. Ребенком Ильяса.

Я плакала тогда всю ночь в ванной, пока вода не стала ледяной. А наутро пришел Рустем. Мою беременность удавалось скрывать, живот рос медленно, его легко было прятать под мешковатой одеждой. Жестокие «уроки» отца, его удары, оставившие ужасные шрамы на спине, отчасти помогали  все внимание фокусировалось на боли, а не на округлостях.

Отец, казалось, изощрялся, как сделать мой ад еще глубже. Он поселил в доме Рустема. И эти шесть месяцев стали адом в квадрате. Рустем превратился в сгусток ярости и униженной гордости. Он ненавидел меня за измену, за то, что стал посмешищем. В трезвом виде он смотрел на меня с таким отвращением, что я физически чувствовала себя грязной. Но он пил. Почти каждый день. И в пьяном забытьи, рыча от ненависти к самому себе, он приходил ко мне. А наутро ничего не помнил.

И эта его ненависть, странным образом, стала моим щитом. Пока он ненавидел меня как жену, он не замечал меня как женщину, вынашивающую ребенка.

Все рухнуло сегодня утром.

— ТВАРЬ!

Удар был сбивающим с ног. Я рухнула на каменный пол зимнего сада, не успев даже вскрикнуть. Голова гудела. Отец навис надо мной, его пальцы впились в мои волосы, вырывая их с корнем, и потащили вверх, к свету, обнажая округлившийся живот под тонкой блузкой.

— Ты в моем доме смеешь вынашивать отродье того ублюдка?! — Его дыхание обжигало лицо. Он повернул голову к Рустему, стоявшему неподвижно у двери. — И ты? Как ты мог не заметить?!

Рустем смотрел. Не на меня. На мой живот. Его лицо было маской, но в глазах пронеслась целая буря: шок, осознание, новая, еще более горькая волна унижения. Он знал. Они оба знали, что Рустем бесплоден. Вопрос «чей это?» даже не стоял.

— Ты избавишься от него, — ледяным тоном приказал отец Рустему. — Сегодня же.

Рустем медленно перевел взгляд с моего живота на лицо отца. Его челюсти напряглись.

— Босс, сейчас не время. Мне только что сообщили. Арслан… он в Стамбуле.

Сердце упало. Мой брат… он здесь?...

Хватка отца на моих волосах стала такой, что в глазах потемнело.

— Займись им! — проревел он. — Иди!

Рустем не двигался. Его взгляд снова упал на меня. И в этой секунде я увидела не только ненависть. В пьяных излияниях он выкрикивал свою любовь, свою слабость, свое презрение к самому себе за эту любовь. Я знала, что она все еще там, под толщей гнева. Искалеченная, но живая.

— Я вернусь, — тихо, но четко произнес Рустем, его голос прозвучал странно спокойно на фоне кипящей ярости отца. — И разберусь с этим сам.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Его шаги эхом отдавались в тишине.

— ИДИОТ! — Отец швырнул меня на пол, как тряпку. — Собака, влюбленная в свою цепь. И эта цепь — ты. Проблема, от которой пора избавиться раз и навсегда.

Боль пронзила бок, но я поползла к нему, цепляясь за край его брюк.

— Отец… папа, прошу… — слезы текли сами, смешиваясь с пылью на полу. — Позволь мне его родить. Он же не виноват… он всего лишь ребенок…

Он наклонился. Его лицо приблизилось так близко, что я увидела в его глазах не просто гнев, а холодное, расчетливое решение.

— Позволить? Родить выродка Атахана под крышей Эмирхана? — Он мягко, почти с отцовской нежностью, провел тыльной стороной ладони по моей щеке, а потом его пальцы снова впились в волосы, заставляя смотреть вверх. — Не волнуйся, дочка. Я избавлюсь. От всего. От твоего позора. От этого ублюдка. И вскоре… — его шепот стал ледяным, смертоносным. — и от тебя самой.

     Он отпустил меня. Я осталась лежать на холодном камне, прижимая руки к животу, где билось маленькое, беззащитное сердце единственное, что у меня осталось.

     Этой ночью изменилось всё. Моя жизнь оборвалась, как и все остальное.

    ***Ильяс

— Арслан Эмирхан убил своего отца.

Это Фамилия отозвалась в висках глухим, ядовитым звоном. Эмирхан. Клан. Семья. Каждое слово, связанное с ними, вызывало во рту привкус гари и предательства. Я ненавидел всё, что было связано с этим именем, но после того как она ушла, эта ненависть переродилась. Она выжгла всё человеческое, оставив только холодную, кристаллизованную ярость. Теперь я ненавидел не просто их, я ненавидел саму почву, на которой они стоят. И молил только об одном: стереть их всех с лица земли. До последнего.

— Рустем, правая рука Малика? — мой голос прозвучал ровно, но Халеф, знающий меня годы, услышал в нём то, что нужно.

— Он тоже мёртв. Его сыновья убили всех, кто был против того, чтобы Арслан занял место отца. Чистка была быстрой и жестокой.

Сын. Убийца. Престол. Старая, грязная песня Эмирханов. Но один факт зацепил сознание, как крюк. Рустем мёртв.

— Что известно о других членах семьи? — спросил я, стараясь, чтобы интерес прозвучал как сухая констатация.

— Ничего. Всё происходит за стенами Каденции. У нас нет глаз внутри, — ответил Халеф, и в его голосе слышалось раздражение от собственного бессилия.

— Что думают об этом старейшины? — встрял дядя, его пальцы нервно барабанили по столу.

— Пока тишина, — обеспокоенно произнёс отец. — Аббас не в состоянии. У него траур… всё ещё. — Голос отца дрогнул на полуслове.

Я наблюдал за ним краем глаза. Смерть Ильхана сломила ему хребет. Смерть Али Асафа чуть не добила. Он таял на глазах, как свеча.

— Кто сейчас занимается делами совета? — моя фраза вернула разговор в русло.

— Его заместитель. Тахсин сказал, что нас скоро созовут в Анкару, — отозвался отец.

Всё остальное обсуждения, предположения, страхи проплывало мимо, как подводные течения. В голове стучал только один навязчивый ритм: Рустем мёртв. Рустем мёртв.

Значит, её муж мёртв. А что с ней?

Чёрт возьми. Это не должно меня касаться. Ни капли. Она всё рассчитала. Солгала. Играла. Посмотрела мне в глаза и сказала, что никогда не любила. Холодным, плоским тоном, которым сообщают о смене погоды. Самое разумное оставить это позади. Сжечь дотла. Вырезать, как раковую опухоль.

Я больше не должен думать о том, жива она или мертва. Это не имеет значения.

«Я никогда тебя не любила!»

Её слова должны были стать стенной, отсекающей прошлое. И они стали ею. Но за этой стеной теперь бушевал не тихий шторм тоски, а ураган чистой, неразбавленной ненависти. К ней. К ним. Ко всему.

Я встал, прерывая чей-то монолог.

— Мне всё ясно. — я посмотрел на Халефа, как только отец и дядя вышли. — Готовьте всё к поездке в Анкару. И найдите мне всю доступную информацию по Арслану. Всю. Каждую мелочь.

      ***Ильяс.       Анкара. Территория клана Полумесяца. Совет Старейшин.

     После бесконечных, утомительных встреч, мы наконец собрались для финального решения. На этот раз все три семьи — Ильгазы, Атаханы и Азизоглу, явились с наследниками: Илькер, я и Мансур. И, к всеобщему удивлению, на последнем заседании присутствовал сам Аббас, хоть и выглядел как тень былого патриарха.

— Нам донесли, что он подчинил себе и Карадениз, — голос одного из старейшин звучал сухо. — Его сторонников становится с каждым днём больше.

— Семья Ташкын всё равно бы его поддержала, — отозвался Тахсин. — Они служат правящей семье больше десяти поколений. Слепы в своей преданности.

Илькер посмотрел на часы, жест нервный, несвойственный ему. В последнее время он будто изменился.

— Его влияние усиливается, и это наша общая проблема, — заключил Надир, глава клана Азизоглу. В его тоне звучала не столько тревога, сколько холодный расчёт.

— Это уже прямая угроза нашим территориям, — мой отец говорил тихо, но каждое слово падало на стол с весом свинца. — Мальчишка, который убил Малика, того Малика, с которым мы все вместе не могли справиться, способен на всё. Его нужно остановить. Нейтрализовать.

— Я согласен с Йигитом, — кивнул Тахсин.

— Давайте уже поставим точку в правлении Эмирханов! — кто-то выкрикнул из дальнего конца стола. — Они слишком долго сидели на троне! Пора стереть это имя!

В воздухе повисла густая, звенящая тишина, предвещающая кровь.

— Тогда проголосуем, — Аббас поднял голову, и в его потухших глазах мелькнула искра былой решимости. — Кто за то, чтобы приговорить весь клан Эмирхан к ликвидации? — его пальцы медленно перебирали чётки.

Без колебаний, как один механизм, все руки поднялись вверх. Моя — тоже. Ненависть надёжный двигатель.

— Решение принято единогласно, — проскрипел Аббас. — Эмирханы будут уничтожены.

И в этот момент, когда приговор был произнесён и, казалось, судьба скреплена печатью, раздались шаги. Прямо за дубовыми дверями зала.

БА-БАХ!

Два приглушённых выстрела, коротких, как щелчки. Двери с грохотом распахнулись, и на паркет с тяжёлым стуком рухнули двое охранников. В проёме, в полумрака коридора, стояла высокая, подтянутая фигура.

Парень. В чёрных джинсах и потёртой кожаной куртке. Он вошёл не спеша, рассекая напряжённую тишину своей почти нечеловеческой уверенностью. И улыбался. Улыбался той самой безумной, хищной улыбкой, от которой холодок пробежал по спине. Эта улыбка… Чёрт, она так знакомо резанула память.

— Добрый вечер, господа, — его голос, низкий и насмешливый, разнёсся эхом под сводами зала.

— Варис? — выдохнул Аббас, вжимаясь в кресло.

— Эмирхан, — парировал парень, делая лёгкий, почти шутливый поклон. — Но не тот, о котором вы подумали.

Он усмехнулся, когда на него сразу навели с дюжину стволов. И в этот момент меня осенило. Малик Эмирхан. Вот кого он сейчас напоминает. Ту же ледяную безжалостность в глазах, то же презрение ко всем и вся, ту же уверенность хищника, знающего, что он на вершине пищевой цепи.

— Какой тёплый приём. Я бы расстроился, если бы вы отреагировали иначе, — он провёл рукой по волосам, сбрасывая со лба непослушную прядь.

— Кто ты, мать твою?! — рявкнул кто-то из старейшин, вскакивая.

— Альпарслан Эмирхан, — произнёс он с преувеличенной, театральной вежливостью. — Новый босс клана Эмирхан. Считаю, мне следовало присутствовать на совете, где решается вопрос о моей казни. Без меня как-то… несправедливо.

Он указал на стол изящным жестом, полным презрительной насмешки.

Арслан. Мать его, Эмирхан. Начало всех бед. Враг, который ненавистной тенью объединил нас всех.

— С какой смелостью ты сюда явился?! — загремел другой старейшина, багровея от ярости.

Арслан не удостоил его взглядом. С вальяжной, почти кошачьей походкой он прошёл мимо нацеленных на него пистолетов, будто их не существовало. Прошёл мимо меня. Его плечо чуть коснулось моего. От него пахло холодным ветром, дорогим табаком и… металлом. Он рухнул в пустое кресло во главе стола, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу.

— Вы здесь решаете, кому умирать, а кому жить. Голосуете за мою смерть. Будет справедливо, если я приму участие в собственном приговоре. Не находите?

Его манера, его взгляд, сама аура,  всё кричало об одном: ему плевать. Плевать на всех нас. Он смотрел на собравшихся патриархов, старейшин, наследников, как хозяин смотрит на слуг. Или на мебель.

— И что мне мешает приказать убить тебя здесь и сейчас, раз ты пришёл сюда сам? — спросил Аббас, и его голос обрёл хрипловатую, стальную твёрдость.

Арслан ухмыльнулся шире. Медленно, с преувеличенной театральностью, он поднял руку и показал три пальца.

— Раз. Два. Три.

Ровно на счёт «три» в карманах, на поясах, на столах у каждого в зале синхронно завибрировали телефоны. Зловещий, механический гул заполнил комнату. Я выхватил свой. Пришло одно сообщение. Видеофайл.

Я нажал.

И мир сузился до экрана. Кадр за кадром, снятые с разных ракурсов, в идеальном качестве: наши дома. Наши виллы. Улицы, где живут наши семьи. Наши склады. Наши заводы. Главные офисы. Всё. Каждый значимый объект, каждая точка силы трёх кланов всё было в кадре.

— Вот и ваш ответ, — голос Арслана прозвучал сладко, как яд. Он сложил руки на груди, скрестив пальцы. — Все ваши активы, вся ваша собственность, ваши жёны, дети, любовницы, внуки… Каждый камень, который вы считаете своим, сейчас находится под моим прицелом. Не под одним. Под десятками.

Лица вокруг стола побелели, как полотно. У кого-то задрожали руки. У кого-то стеклянным стал взгляд. Тишина стала гробовой, давящей.

— Вот теперь, — Арслан мягко положил ладони на стол, — когда силы уравновешены… может, начнём совет? На этот раз по-настоящему.

Он улыбался. И в этой улыбке не было ничего человеческого.