Глава 7 : Там где гаснет свет

Я не сразу понимаю, что происходит — только ощущаю это, как острый спазм под рёбрами. Мир будто глохнет на мгновение: звуки тускнеют, запахи теряют насыщенность, даже цвет становится размытым. Только тревога остаётся живой, острой, почти осязаемой.

— Лили, — шепчу я, — ты чувствуешь Мило?..

Она появляется рядом, бледная, с распущенными волосами, которые искрятся серебром, когда она приближается. Глаза её бегают, отражая беспокойство. Она не отвечает сразу, а потом тихо кивает.

— Это однозначно Мило. Что-то не так. Ей больно. Очень.

Сердце сжимается. Я не спрашиваю, что случилось — не хочу слышать подтверждение того, чего уже боюсь. Всё тело знает ответ. Комната кажется чужой, давящей. Я выскакиваю в коридор, и холодный воздух ударяет в лицо, как волна. В голове лишь одно: нужно к Джи. Лили летит за мной, лёгкая, почти невесомая. На мгновение мне кажется, что она боится не меньше меня.

— Элиас, подожди, — зовёт она, — ты хотя бы скажи ему... Риверу.

Я останавливаюсь у лестницы, сжимаю перила, пока пальцы не побелеют. Ривер. Конечно. Он должен знать.Маршрут меняется и теперь мы бежим к площадке.

Тренировочная площадка шумит, слышны крики, удары, свист. Вся академия будто живёт в параллельном мире, где никто не замечает, что рядом происходит нечто ужасное. Я иду быстро, почти бегом. Лили держится чуть позади, словно боится вмешиваться, но её присутствие ощущается как слабое тепло в груди, когда вокруг всё холоднеет. Каждый шаг отдаётся гулом. В голове одна мысль, как пульс: Миле плохо. Если бы я мог просто исчезнуть, мгновенно оказаться рядом с ней... но остаётся только идти. И молиться, чтобы не опоздать.

Ривер на поле. Дождь только что кончился, трава тёмная, влажная, воздух пропитан сыростью и потом. Ривер среди команды, в тяжёлой, насквозь промокшей форме. Его движения резкие, каждая мышца напряжена, словно отточена годами дисциплины. Я наблюдаю, стоя на краю поля. Он бежит с мячом, кто-то сбивает его с ног, и он мгновенно поднимается, сжимает кулак и коротко бросает:

— Ещё раз!

Гулкий удар мяча, свист, крики. Всё будто гремит внутри меня.

— Ривер! — кричу, пытаясь перекричать шум. — Ривер, стой!

Он оборачивается лишь после третьего оклика. Лицо злое, запыхавшееся, подбородок блестит от пота.

— Что тебе нужно? — спрашивает, не покидая поля.

— Это срочно! — я делаю шаг ближе, чувствуя, как капли дождя стекают по шее. — Мило плохо. Очень.

Он морщится, будто не до конца понял, и бросает взгляд на тренера, тот отмахивается: «Пять минут». Ривер отходит отчитаться перед тренером и возвращается ко мне, вытирая шею полотенцем.

— Ты серьёзно пришёл посреди тренировки, чтобы сказать мне это?

— Джи с ней, она написала, что ей очень плохо.

Ривер смотрит на меня долго. Его дыхание всё ещё тяжёлое после игры, грудь ходит ходуном.

— Элиас, мы охотники, — произносит он наконец. — А они — другие. Не наши. Наша задача — ударить первыми, пока нас или нашу семью не тронули. Я и так ради тебя подписался под этим приговором, но он не обязывает меня лететь к «этой» при первом её сообщении тебе.

— Другие? — я делаю шаг вперёд. — Она помогала нам, она помогла мне! И теперь ей нужна наша помощь, а ты говоришь «другие»? Мы же друзья!

Он опускает полотенце, глаза темнеют.

— Друзья!? Ха-ха. Ты даже не понимаешь, с кем связываешься. Эти существа живут по своим законам. И если ты начнёшь за них бороться, однажды придётся выбирать, кто ты есть.

— А может, я уже выбрал, — шепчу я.

— Да брось! — раздражённо отмахивается он. — У нас игра через два дня. Команда рассчитывает на меня. Ты хочешь, чтобы я всё бросил ради какой-то феи?

— Ради друга! — срываюсь я. — Ради живого существа, которому больно!

Он молчит. Слышно только, как по полю бегают другие, как мяч с глухим стуком падает в грязь.

— Ты всегда такой, — наконец говорит он. — Добрый до глупости. Думаешь, всё можно спасти. Но этот мир не работает так, Элиас.

— Тогда, может, ты просто боишься, что кто-то живёт по-другому, — отвечаю. — Боишься, что я вижу в них то, чего не видишь ты, что я с какой-то стороны человечнее тебя!

Он вскидывает голову, в глазах вспыхивает злость.

— Не смей.

— Тогда докажи. Пойдём со мной. Помоги им.

Он качает головой.

— Нет. На этот раз — нет. Я не буду бросать команду ради них.

Я замираю. В груди всё дрожит, будто там внутри что-то живое, готовое вырваться. Лили зависает рядом, бледная, тонкая, дрожащая.

— Знаешь, — говорю тихо, — я думал, тебе не всё равно.

Ривер делает шаг назад. На лице странная смесь злости и чего-то похожего на боль.

— Мне не всё равно, — выдыхает он. — Это не наш мир, не люди. Наша задача — защищать людей. Я не могу навредить Таурине из-за этого договора, но помогать, повторюсь, я не обязан. Ни ей, ни этой феи, даже тебе.

Эти слова звучат как удар. Воздух сгущается, как перед грозой.

— Тогда... ладно, — шепчу я. — Оставайся здесь. Играй. Делай вид, что всё в порядке.

Он открывает рот, будто хочет что-то ответить, но я уже отворачиваюсь. На секунду слышу, как он швыряет полотенце на землю. Глухой, почти неуловимый звук — как сердце, которое не выдержало. Я уже отворачиваюсь, но он всё-таки идёт за мной.

— Элиас, стой! — голос Ривера режет воздух, как хлыст.

Я оборачиваюсь резко. Он идёт по грязному полю, на лице — злость, почти паника, как будто сам не понимает, почему не может просто отпустить.

— Что тебе ещё нужно? — спрашиваю я.

— Чтобы ты очнулся! — кричит он, и его голос эхом бьётся о трибуны. — Ты ведёшь себя так, будто живёшь в сказке, где все могут быть спасены! Но это не так, слышишь? Не так!

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от его слов — от того, что в них правда. Только не та, которую он видит.

— Может, я просто не хочу жить в твоём мире, где спасать — это ошибка.

Он подходит ближе, слишком близко. От него пахнет потом, травой, какой-то спортивной мазью.

— Ты думаешь, что всё это про добро? Про чувства? Это про выживание, Элиас. Мы охотники. Мы должны защищать людей. Сколько тебе ещё повторять это? Я паонимаю, что все это тебе в новизну, но прошу, послушай меня!

— А кто защитит их от нас? — выпаливаю я. — От таких, как ты, кто верит только в силу, а не в сострадание?

Он делает шаг — и между нами почти не остаётся воздуха.

Лили зависает рядом, бледная и дрожащая.

— Пожалуйста, — её голос почти теряется в шуме ветра, — не сейчас...

Но поздно. Я не выдерживаю — рука сама взлетает, и звук удара по щеке Ривера разрывает пространство. Глухой, резкий, почти нереальный. Я снова его ударил, как тогда. Ривер замирает. Его лицо будто каменеет. Потом медленно поворачивает голову ко мне. На щеке — красный след.

— Ты... — начинает он, но не договаривает. Просто сжимает кулак. Я не успеваю ничего сказать.

Удар. Мир вспыхивает белым. Боль пронзает скулу, и я отшатываюсь, почти падаю. Вкус железа во рту.

— Хватит! — кричит Лили, её голос срывается на визг.

Но он уже делает шаг вперёд, тяжёлый, злой. Я хватаю его за футболку, ткань рвётся под пальцами. Мы сталкиваемся, грязь летит из-под ног, дыхание — как пар, удары сердца будто гремят на весь стадион.

— Ты просто не понимаешь! — рычит Ривер. — Они — угроза!

— А ты — трус! — кричу я в ответ. — Боишься, что если окажется, что они не чудовища, то всё, во что ты верил, рухнет!

Мы почти падаем. Он отталкивает меня, я снова ударяюсь о землю. Боль отдаётся в спину, но я поднимаюсь. Вокруг — крики игроков, кто-то подбегает, но не вмешивается: боятся, не знают, что происходит. А я просто стою. Грязь стекает по рукам, дыхание рваное.

Ривер вытирает губу, на пальцах кровь.

— Ты сумасшедший, — говорит он глухо.

— Да, поэтому я и приехал сюда!

Ривер снова сжимает кулаки и делает взмах, но не бьёт. Дыхание сбитое и прерывистое, он выравнивается и поднимает средний палец — жест грубый, почти детский, но от этого только больнее.

— Иди к своим феям, — бросает он. — Может, они тебя поймут.

И уходит. Просто так. Я стою, пока его спина не исчезает за воротами поля. Тело всё ещё дрожит, но внутри — пусто. Даже злость ушла. Только тупое эхо: Миле плохо. Миле плохо.Лили медленно опускается рядом, словно боится прикоснуться.

— Элиас...

Я не отвечаю. Смотрю на свои ладони — грязь, кровь, порванная ткань. Всё это кажется чужим, будто я смотрю на кого-то другого.

— Пойдём, — наконец говорю. Голос сиплый, будто выжженный изнутри. — Он сделал свой выбор. А я сделаю свой.

Лили молчит. Мы уходим с поля — вдвоём, сквозь холодный ветер, сквозь запах мокрой травы и пота, сквозь всю эту громкую, бессмысленную жизнь, где никто не слышит, что где-то тихо умирает свет.

Мы идём быстро, почти бежим, хотя сил уже нет. Мокрая одежда липнет к коже, ботинки хлюпают на каждом шаге. Дождь снова начинается — мелкий, холодный, противный. Мир будто специально пытается стереть всё, что произошло на поле. Лили летит рядом, её крылья дрожат от напряжения. Она молчит, но я чувствую, как её присутствие становится плотнее, ощутимее.

— Элиас, — наконец говорит она тихо, — не вини себя.

— За что? — спрашиваю я, хотя сам не понимаю, зачем.

— За Ривера. За то, что сказал, за то, что ударил.

Я вздыхаю, стираю ладонью грязь со щеки.

— Я первый ударил.

— Но ты... ты же не такой.

Эти слова застревают во мне. «Не такой». Я не знаю, какой я теперь. Кровь на губах уже высохла, но горечь осталась.

— Иногда я думаю, — говорю медленно, — что доброта — это не сила, а слабость. Но я не могу просто оставить кого-то в беде и смотреть на то, что другие, имея силу, не могут помочь. Это не справедливо.

— Нет, — Лили качает головой. — Это не слабость. Это то, что делает тебя... настоящим.

Я улыбаюсь, но без радости.

— Настоящим кем? Человеком? Или тем, кем все хотят, чтобы я был?

Лили опускает глаза, и в её взгляде — что-то болезненно знакомое.

— Тебе не обязательно сейчас это решать. Просто... будь собой.

Мы поворачиваем за угол корпуса, где редкие фонари отражаются в лужах. Вокруг тихо. Только шорох ветра и шаги. Я чувствую, как внутри всё дрожит, но не от холода. После ссоры с Ривером осталась пустота. Она тянет вниз, как воронка. Он всегда был тем, кто держал меня на земле. А теперь... кажется, что земля под ногами рассыпается.

— Он всё равно придёт, — шепчет Лили вдруг. — Я знаю. Когда поймёт, что ты не бросил.

— Не знаю, — отвечаю. — Иногда понимание приходит слишком поздно.

Академия остаётся позади — громкая, живая, чужая. Там остались люди, которые никогда не узнают, что где-то рядом сейчас решается чья-то жизнь. Лили оборачивается на мгновение, её волосы вьются на ветру, и я вдруг ловлю себя на мысли, что она... боится. Не за Милу. За меня.

— Что? — спрашиваю я.

— Просто... — она замолкает, — я не хочу, чтобы из-за нас ссорились с братом.

— Если он отказывается принимать меня, — тихо отвечаю, — то я уважаю его решение.

Она ничего не говорит. Мы сворачиваем на тропинку к дому Джинджер. Здесь темнее, чем в городе: только редкие огни в окнах, запах трав, тишина. Всё кажется замершим. Каждый шаг звучит, как эхо. Её дом виднеется впереди. Тусклый свет из окон, дым от трав. Воздух густеет — в нём чувствуется что-то странное, вязкое, почти живое. Я останавливаюсь перед дверью. Сердце бьётся быстро, будто тело уже знает, что за этой дверью всё изменится.

— Готов? — спрашивает Лили.

Я выдыхаю.

— Нет.

И всё равно толкаю дверь.

Дверь распахивается с тихим скрипом — и я сразу чувствую запах. Не просто аромат трав, к которому я привык у Джи, а нечто другое — тяжелее, горче. Воздух плотный, будто в нём растворён дым, и каждый вдох режет горло. Комната в беспорядке. На полу — книги, распахнутые, с пометками на полях; какие-то флаконы, расплёсканные зелья, травы пучками раскиданы на столе. Свечи горят неравномерно, воск течёт по краям, как слёзы. В центре, на столе — Мило. Её кожа почти прозрачная, волосы раскинулись по ткани, и от тела исходит слабое свечение, будто изнутри её вытекает свет. Ирис сидит рядом, бледная, маленькие крылышки дрожат, отцвечиваясь бледным лесным светом.

— Джи! — зову я, но голос не выходит. Он срывается.

Из-за полок выходит Джи, осунувшийся, с красными глазами.

— Ты вовремя, — говорит он коротко. — Её свет гаснет.

— Что случилось?

— Нехватка энергии, — бросает взгляд на Милу. — У фей она нестабильна. Иногда боль прошлого пробуждает их рождение, но если она возвращается... она убивает.

Я приближаюсь к кровати. Мило открывает глаза — мутные, стеклянные, будто сквозь толщу воды.

— Прекратите, — шепчет она. — моё время пришло.

— Замолчи, — шепчу я, садясь рядом. — Не говори так.

Она улыбается — слабой, усталой улыбкой.

— Ты... не понимаешь. Это не болезнь. Это судьба.

Лили появляется рядом, её свет вспыхивает, но тускло.

— Джи, — тихо говорит она, — скажи ему.

Она медлит, потом кивает и тянется за старой книгой. Кожаный переплёт выцветший, словно пережил не одно поколение.

— Ты слышал имя Ваилот Блэквуд?

— Основатель этого городка.

— Не только. Он первым понял, что эмоции — это сила. Не магия, не заклинания, а то, что внутри. Из его чувств родились первые феи: Лили, Ирис и Мило.

— Феи рождаются от эмоций? — повторяю я тихо, не веря.

— Да. Из предвкушения, сожаления и горя. — Она поднимает взгляд. — Три существа. Три воплощения. Лили — из его радости, когда он впервые осознал, что способен творить. Ирис — из сожаления, когда понял цену своего дара. Мило — из горя, когда потерял всё.

— Тогда... почему она умирает?

Джи закрывает книгу.

— Её источник истощён. Чтобы ей стало легче, нужно вернуть эмоции, из которых она родилась.

— Но Ваилот умер, — шепчу я. — Столетия назад.

— Поэтому это и невозможно, — вздыхает она. — Без его живых эмоций её свет не удержится. Они втроём и так долго уже существуют для фей.

Тишина. Только слабое потрескивание свечи. И вдруг — голос Лили. Тихий, но твёрдый:

— Возможно.

Все смотрят на неё. Её сияние становится ярче, глаза почти золотыми.

— Элиас, — говорит она, — ты можешь это сделать.

— Что? — я моргаю, не понимая.

— Ты — его потомок. — Она произносит это просто, без пафоса, но от этих слов у меня в груди будто что-то падает.

— Нет... — я отступаю. — Нет, это невозможно.

— Возможно, — вмешивается Ирис. — Мы чувствуем. Кровь Ваилота течёт в тебе. Поэтому ты нас видишь без контракта. Поэтому мы связаны с тобой так сильно.

— Это ошибка. Я обычный. Я... я не...

— Нет, — мягко говорит Лили. — Никакой ошибки. Когда ты плачешь — мы чувствуем боль. Когда ты радуешься — наши крылья светятся. Это не связь по воле, Элиас. Это кровь. Которую мы все смогли почувстоввать, как только ты перешел границу Лейкленда.

— Тогда и Ривер тоже?

— Почти, как бы да, но в то же время и нет. Ты прямой потомок, — шепчет Лили, улыбаясь сквозь усталость. — А Ривер ... Его кровь другая.

Я смотрю на Мило. Её дыхание слабое, почти не слышно. И я понимаю: выбора нет. Если я хочу, чтобы она осталась... если хочу спасти хоть кого-то — придётся принимать это.

— Лили... — шепчу я. — Как я могу помочь?

— Чувствовать. Полностью. Каждую эмоцию, каждую боль, каждое счастье. Ты должен дать ей часть себя.

— Это больно, — добавляет Ирис. — Но иначе она не выживет.

Я молчу. Страх подступает к горлу. Не за себя — за неё. За всех них. Если я — потомок того, кто создал их из чувств... значит, я тоже способен на это. Я медленно кладу руку рядом с Мило. От неё исходит холод, словно от кубика льда. Она холодная, как стекло.

— Если это единственный путь, — говорю я, — я сделаю всё.

— Тогда не сопротивляйся, — шепчет она. — Позволь себе чувствовать.

Мир вокруг будто сжимается до одной точки — дыхания Мило. Я слышу его, слабое и неровное, и каждый новый вдох даётся ей с усилием, словно она поднимается из глубины, где уже почти утонула. Лили всё ещё рядом, её ладони холодные, но из них струится свет. Ирис стоит чуть поодаль, руки сложены, губы шепчут что-то, что никто кроме неё не способен понять.

Джи тихо передвигается по комнате, будто боится нарушить хрупкое равновесие. На столе — зелье, прозрачное, как лунный свет, в котором отражаются дрожащие отблески свечей. Сердце бьётся так сильно, будто собирается разорвать грудь.

— Что мне делать? — голос мой хриплый..

— Не думай, — шепчет она. — Просто чувствуй.

Она пархает перед лицом и прикладывает свой лоб к моему. Её взгляд пронизывает насквозь.

— Позволь мне показать.

Я не успеваю ответить — всё вокруг рушится. Я падаю в чужую память.

Перед глазами — ночь. Лес. Но не тот, что я знаю — этот дышит страхом. Между деревьями вспыхивают алые искры, запах гари и крови режет воздух. Молодой мужчина с чёрными, спутанными волосами и светящимися голубым пламенем глазами стоит посреди пепелища. Его меч тяжёл от крови, руки дрожат. Это Ваилот. Мой пра-пра получается?

Он только что перебил последних Арденисов — древний род хищников, когда-то терзавших людей. Их называли вроде как сердцами ночи — тех, кто жил между светом и тьмой, с глазами, отражающими огонь и страх. Но теперь перед ним — совсем не чудовища. Женщина с разбитыми рогами лежит на земле, её глаза, прежде алые, теперь тускло мерцают, как уголь, почти погасший. Рядом — ребёнок, крошечный, с тёмными волосами и клыками, едва показавшимися из-под губ. Он не рычит, не нападает, просто дышит с трудом.

Ваилот поднимает меч... и замирает. Его плечи дрожат.

— Прости, — шепчет он. — Прости, я не знал.

Но слишком поздно. Ветер гасит факелы, земля под ним тёплая от крови. Он опускается на колени, меч падает в траву. В голове — только крики, шёпоты, глаза. Как матери просили пощады, как дети прятались под крыльями тех, кого мир назвал чудовищами. И вдруг он понимает: всё не так. Нет чистого добра. Нет абсолютного зла. Есть боль — у всех.

Он ударяет кулаками по земле. Слёзы падают на пепел. И из них поднимается слабый свет — не огонь, а дыхание, мягкое и тёплое. Из его горя рождается она — девочка с прозрачными крыльями, с глазами цвета вечерней воды. Мило. Она появляется не из заклинания, не из силы — из чувства, из невозможности жить с тем, что он сделал, из сострадания, пришедшего слишком поздно.

— Прости, — повторяет он ей, но она уже не слышит. Она поднимается в воздух, лёгкая, чистая, и смотрит на него так, будто понимает всё. В её взгляде — печаль и прощение.

Свет её тела растворяется в небе. И тогда Ваилот шепчет то, что я чувствую теперь:

— Пусть ты станешь тем, что я не смог. Моей милостью. Моей Милой.

Я вырываюсь из воспоминания, всхлипывая. Слёзы текут по лицу, и я понимаю — это не просто его боль. Это моя. Потому что в ту ночь родилась не только фея — родилось понимание, что сострадание сильнее меча. И, может быть, это единственная сила, способная действительно спасать. Я вырываюсь из видения, едва дыша. Лицо мокрое от слёз, горячие капли падают на руки, стекают по пальцам. Джи тихо подставляет сосуд, собирая их. В зелье, словно в зеркале, отражается пламя свечей — но теперь оно живое, золотое.

— Не останавливайся, — просит Ирис. — Она всё ещё между мирами.

Я закрываю глаза. И тогда чувствую всё: боль Ваилота, боль мою, мамино предательство, слова Ривера: «Ты играешь с опасным миром», тишину дома, в которой хочется кричать, и крошечную надежду, которая всё равно горит, несмотря ни на что. Я не держу слёзы. Пусть текут. Пусть всё выйдет наружу. Пусть эта боль станет светом.

Зелье вспыхивает ослепительно. Джи подносит его к губам Мило, капает несколько капель. Она не двигается. Секунда. Другая. Тишина. Потом — вдох. Слабый, но настоящий. Свет окутывает её тело, становится плотнее, теплее. Я чувствую, как холод уходит. Мило открывает глаза. Свет в них чистый, как рассвет.

— Элиас... — её голос едва слышен. — Ты... чувствовал его? Тогда... теперь ты понимаешь, — шепчет она. — Почему мы такие. Почему я — такая.

Она улыбается. Лили тихо подходит, её крылья дрожат от облегчения.

— Он не просто потомок, — говорит она, глядя на Джи. — Он отражение.

Джи молчит, только опускает взгляд. Мило касается моей щеки, и на пальцах у неё играет слабый голубой свет.

— У тебя его сердце, — говорит она. — Но боль твоя. И это делает тебя... живым.

Я улыбаюсь, хотя внутри всё опустело. Эти слова звучат как благословение — и как приговор. Комната медленно наполняется теплом. Свет Милы мягко переливается, обнимает всё вокруг, словно хочет стереть следы ночи, крови и страха. Ирис и Лили садятся рядом, Лили тихо смеётся, её крылья дрожат от радости, как ветер в кронах деревьев.

— Она жива... — шепчет Ирис, едва сдерживая слёзы.

— Ты сделал это, — говорит Лили, глядя мне в глаза. — Ты ведь это он...

Слова как удар. Тихий, ровный, но с весом тысяч лет. Я улыбаюсь тихо, почти смущённо, потому что не знаю, как иначе. Слёзы текут по щекам, но уже не только от боли.

— Спасибо... — слышу шёпот Мило. Она прижимается ко мне, и я ощущаю её слабое тепло. Живое, настоящее.Вокруг всё дышит светом. Комната больше не пугает, не давит. Она полна жизни, даже запахи трав кажутся мягче. Я смотрю на Лили.

— Ты ведь это сказала... — начинаю тихо. — Что я «это он».

— Да, — отвечает она. Её голос тихий, но твёрдый. — Ты наследник. Ты отражение. Но не он.

Я киваю, но внутри остаётся пустота. Свет Мило обжигает ладони, дыхание ровное, лёгкое. И всё равно внутри — холод. Пустота, где должен быть я.

— Где настоящий я? — мысленно шепчу я.

Лили кладёт руку мне на плечо.

— Ты живой. Это главное.

Я киваю. Я живой. Я сделал то, что он не смог, я не убил ни одно существо и никогда не убью. Но внутри что-то пусто, словно кусок меня навсегда остался там, с Ваилотом, с печалью, из которой родилась Мила.Ирис тихо смеётся сквозь слёзы:

— Элиас... не замыкайся в этом. Ты всё ещё можешь быть собой.

Я улыбаюсь снова, тихо. Но это уже не та улыбка, что раньше. Внутри холодно и странно тихо, словно пустая комната, где стены — мои воспоминания, а воздух — чужая боль. Мило поворачивается ко мне, глаза полны доверия.

— Спасибо, Элиас... — говорит она. — Ты подарил мне жизнь.

Сцена замирает. Свет Мило мягко переливается, дыхание ровное. Лили и Ирис улыбаются, счастливы. А я стою между ними и тенью прошлого. Живой, спасший, но разорванный.

Тишина после бури. Свет после тьмы. Но чувство, что часть меня навсегда осталась с тем, кто рождал мир из боли, не исчезает.