Глава 16. Руна

Стенки пустого желудка разъедала кислота, вызванная ароматом жареного мяса и печёных овощей, исходившая из кухни на первом этаже. Я стояла, опершись о перила лестницы, и скучающе рассматривала лица незнакомых мне людей, которые до последнего не хотели уходить и после вчерашней вечеринки остались с ночевкой в коттедже.

Все они были интересны по-своему, особенно девушка с десятками пирсингов на лице и щуплый парень с длинными дредами, но ни на одном моё внимание не задерживалось надолго и постоянно возвращалось к Айдену. Он моментами помогал Кирану на кухне — подавал что-то или мыл посуду, пока тот жарил стейки на плите и запекал овощи в духовке, — но чаще выступал душой компании и развлекал гостей, увлечённо разговаривал с ними, всегда брал окурок, если предлагали, и смеялся звонче и дольше всех.

Тогда же, во второй раз в жизни лично застав его за косяком, я задалась вопросом: а курил ли он раньше? Ведь на моей памяти за два года знакомства такого не было ни разу. От него никогда не воняло табаком, даже намёка на это не было, а сейчас я наблюдала за совершенно другой картиной, которая мне вовсе не нравилась. И следом за первым вопросом меня мучил второй: стала ли я причиной этому?

Вдруг Киран, испуганно вскрикнув, позвал Айдена, и тот незамедлительно скрылся на кухне. Мой взгляд снова начал блуждать по лицам незнакомцев, пока не наткнулся на Хизер и Адама, забившихся в угол белого дивана и играющих в карты — на что-то или просто так, я не знала. С виду им было весело, и, насколько я поняла, чаще выигрывала Хизер, а Адам, требуя реванша, снова и снова перетасовывал колоду.

И никто, совершенно никто не искал меня.

Вздохнув, я оттолкнулась от перил, развернулась на носочках и вернулась в спальню, где у двери стояли два аккуратно собранных чемодана: один мой, другой Айдена. Постель расстелена, шторы задернуты, мои вчерашние вещи валялись на полу, а розы наконец начали вянуть по краям. Вода в стеклянной вазе помутнела, и стоило бы её поменять, но вот только мне было до ужаса лень, да и бессмысленно — их всё равно ждала гибель.

Дойдя до кровати, я небрежно рухнула на неё, и широкая футболка Айдена — единственная одежда на мне, помимо нижнего белья, — высоко задернулась, полностью оголив живот и половину груди. К теплой коже тут же прикоснулась прохлада, а тревожные мысли вдруг сменились похотливыми, из-за чего я уже ощутила совершенно иной голод. Его нельзя было утолить едой или питьём, а лишь человеческой плотью, нужной и желаемой мной; только она могла насытить. И я до одури возжелала, чтобы он прямо сейчас вошёл в эту дверь, увидел меня полуобнажённой в мятой постели и обсыпал жадными поцелуями разгорячённое тело, а после...

— Вишенка, — услышала я мужской голос и от неожиданности взвизгнула, резко натянув край футболки на бёдра. — Ты чего, это же я.

Приподняв голову, я увидела на пороге растерявшегося Айдена и облегчённо выдохнула.

— О, ты уже собрала наши вещи? — удивлённо спросил он, краем глаза заметив возле себя чемоданы.

— Да, — ответила я и одним рывком приняла сидячее положение.

— Спасибо, — приблизившись ко мне, он нагнулся и коротко поцеловал меня в губы. — И, кстати, то, как ты лежала до моего прихода, было чертовски сексуально, — самодовольно ухмыльнулся Айден, и вместе с его комментарием это вызвало у меня дикое отвращение и рвотный рефлекс, который я изо всех сил пыталась скрыть.

— Боже, Айден... — простонала я, прикрыв лицо раскрытыми ладонями.

— Что? — прыснул он. — Я с тобой предельно честен.

— Давай только без вот таких вот... — старалась я намекнуть, и, быстро уловив смысл, он изменился в лице и серьёзно кивнул:

— Понял, хорошо.

— Спасибо.

Повисло некомфортное молчание. Я прикусила изнутри щёку, а Айден выпрямился, подошёл к задернутым шторам и зачем-то распахнул их. Мои привыкшие к темноте глаза резануло светом, от чего я рефлекторно зажмурилась, а когда открыла — увидела, как всю нашу спальню залило нежно-лиловым закатом.

За окном ничего не изменилось: всё тот же заснеженный лес. Но Айден разглядывал каждую ветку с нескрываемым интересом и, иногда прищуриваясь, вглядывался вдаль — будто мог там что-то найти. Я же осталась сидеть на кровати.

— В Портленде послезавтра пройдёт какое-то стендап-шоу. Не хочешь сходить? — оборвав тишину, предложил Айден.

Я замялась на секунду и опустила глаза к ногам, которые от холода покрылись мелкими мурашками.

— Я бы с радостью, но, если честно, пока не хочу возвращаться в Портленд.

— Та-а-ак... а тогда где бы ты хотела остаться? — непонимающе спросил он.

— В Карлтоне.

После моего ответа наступила тишина. Я подняла на него взгляд — чуть испуганный и сожалеющий, а Айден, не моргая, смотрел прямо на меня. Было видно, что он не верил в услышанное и, как мне казалось, не понимал, почему я снова убегаю. Но точный ответ я не могла дать даже самой себе.

Вчерашний разговор с Хизер, как ни странно, не стал причиной этому — лишь слабым пинком к здравомыслию. Истина, скорее всего, скрывалась в усталости и желании побыть одной, хотя и в этом я не до конца была уверена.

— Руна... — выдохнул он моё имя и вмиг обессилил: спина ссутулилась, плечи опустились, руки безжизненно повисли у бёдер. Я лицезрела очередной его разлом, коим вовсе не была горда. Наоборот — мне было так же больно.

— Прости меня.

— Что опять не так? Ты с каждым днём всё дальше и дальше от меня, а я даже не знаю, почему. В чём причина? — неожиданно вскипел он. Но не повысил голос, не стал, как обезумевший, расхаживать по комнате — лишь смирно стоял на месте и крепко сжал кулаки.

— Я хочу побыть одна, — ровно ответила я и осторожно встала с кровати.

Мои босые ноги чувствовали под собой жёсткий ворс ковролина, а сердце — жалость. Айден не шелохнулся и безотрывно следил за тем, как я подхожу к нему всё ближе.

— Не подумай, я не тебя избегаю — я просто хочу отдохнуть. Вся эта вечеринка и люди здорово меня утомили. И я так мало времени провела с мамой, что хотела бы остаться у неё подольше. Надеюсь, теперь ты поймёшь меня, — совсем не врала я и говорила с мягкостью в тоне, которая тут же успокоила Айдена.

Моя голова была вздёрнута к нему, а его — опущена. Расстояние между нашими лицами было небольшое, но даже с этим условием он не решился поцеловать меня, как любил всегда делать. И это стало началом краха.

— Почему ты раньше мне об этом не сказала? Что устала и не терпишь толпу? Я видел, как ты танцевала, веселилась, и подумал, что всё в порядке, но в итоге ты говоришь обратное, — сдержаннее проговорил он.

— Я тоже думала, что всё в порядке.

— Я пытаюсь, я реально пытаюсь понять тебя, но, честно, теперь это кажется невозможным, — он слабо покачал головой и отвёл взгляд в сторону.

— Поверь, порой и я себя не понимаю, — мой голос звучал вполне серьёзно, но в ответ Айден вдруг издал смешок. Я насупила брови и непонимающе спросила: — Что?

— Это такой абсурд.

— Что именно?

— Наша ссора, — заново посмотрев на меня, улыбнулся он. — Мы оба устали, и мне бы тоже следовало отдохнуть. — Он поднял руку и нервно почесал свой затылок. — Какой кошмар: я ни с того ни с сего начал отрываться на тебе, а ты этого вообще не заслуживаешь.

— Как ты это делаешь? — почувствовав резкий прилив злости, раздражённо бросила я.

— Что? — замер он на секунду со страхом в глазах.

— Вечно выставляешь себя виноватым.

— Так я и вправду виноват.

— Ох, Айден, ты сведёшь меня и себя в могилу, — вздохнула я и отвернулась от него.

— Не говори так, Вишенка, — с жалостью проронил он.

Но мне уже так не хотелось продолжать этот разговор, что я готова была сделать или сказать что угодно, лишь бы он заткнулся.

— Ты сможешь отвезти меня в Карлтон? — с ноткой требования спросила я и нагнулась, чтобы поднять свою одежду с пола.

Прежде чем ответить, он немного помолчал, и я была готова поспорить, что в этот момент он боролся с самим собой. Но, в конце концов, сдавшись, выдохнул:

— Да.

И больше за вечер мы не обменялись ни словом. Айден спустился на первый этаж, прихватив с собой чемоданы, а я, одевшись, последовала за ним. Гостей стало меньше, а через час их вовсе не было. Пока Айден доедал остывший кусок стейка, Киран сообщил ему, что они с Хизер останутся в Сильвертоне ещё на пару дней и пообещал отвезти Адама домой, чтобы мы могли уехать без задержек.

Я же сидела на диване неподалёку, запихивала в себя какие-то безвкусные крекеры и подслушивала.

Вскоре, тепло попрощавшись со всеми, мы сели в машину и поехали. Всё так же — в тишине.

***

В Карлтон мы доехали только глубокой ночью. В окнах жилых домов не горел свет, лишь уличные фонари освещали нам дорогу. Полная луна висела на безоблачном небе, а я подготавливала слова прощения.

Признаться, давалось мне это с трудом: мысли путались между собой, и казалось, что ничего стоящего из моего рта сегодня не выйдет. Но разговора, увы, было не избежать.

Вдруг вдалеке я заметила что-то знакомое и, прищурившись, увидела свой родной дом, который тоже спал, как и все остальные вокруг. Концы моих губ вмиг растянулись в слабой улыбке, а в груди разлилось тепло. Здесь, в небольшом городке, где так мало людей, цены ниже, чем в Портленде, а воздух намного чище, я чувствовала себя в безопасности. Но и сказать, что недолюбливала Портленд, я тоже не могла: он дал мне много возможностей, друзей, воспоминаний и, о Боже, — первую влюблённость.

— Ты уверена? — наконец услышала я его голос.

— Да.

— Мне же можно будет тебе писать и звонить? — неуверенно задал он вопрос, притормозив напротив моего дома.

А я, несказанно удивившись, повернулась к нему и посмотрела в глаза, открыто выражавшие беспокойство.

— Ты сейчас серьёзно, Айден? Конечно, можно. Я же говорила, что не избегаю тебя.

— Да, но выглядит всё совершенно наоборот.

— Это уже твои какие-то тараканы в голове, — вырвалось у меня с языка, и, тут же прикусив его, я проследила за тем, как изменился его взгляд. Точнее — как он, не спеша, будто нехотя, накрылся мокрой пеленой.

— Ты права, — тяжело выдохнул Айден и, отстегнув ремень, вышел из машины.

— Стой, я не это имела в виду! — крикнула я ему вслед, но в ответ получила громкий хлопок дверью. — Чёрт!

Поспешив за ним, я вывалилась на безлюдную улицу и сразу же вся съёжилась от минусовой температуры. Ветер резал кожу, трепал волосы и сушил глаза, но на всё это я не обращала никакого внимания, ведь искала его.

Айден, без куртки, в одном чёрном худи, стоял у открытого багажника и вытаскивал оттуда мой чемодан. Я подбежала к нему.

— Ты не так всё понял, — изо моего рта вместе со словами вышел белёсый пар.

— А как это можно было понять по-другому, Руна? Только всё становится хорошо — как я ударяюсь об очередное твоё равнодушие, — поставив мои вещи на асфальт, он закрыл багажник, но остался стоять на месте.

— Я не равнодушна к тебе...

— Да? — с издёвкой хмыкнул он.

— Да, — кивнула я. — Звони и пиши мне, когда хочешь и сколько хочешь — я отвечу тебе. — Он хотел услышать эти слова, я знала и по смягчившемуся взгляду поняла, что была права.

— Хорошо, но меня волнует ещё один вопрос.

— Какой?

— Когда ты вернёшься в Портленд?

— В середине января, как закончатся каникулы.

— Твою мать... — вздохнул он и на секунду посмотрел в сторону.

— Время быстро пролетит, ты и не успеешь соскучиться по мне, как я приеду, — пыталась одобрить я его и коснулась плеча, которое дрожало от холода.

— Я уже скучаю.

— Ещё рано.

Айден ничего не ответил — только наклонился, чтобы поцеловать меня на прощание, и я позволила ему это. Вкус его слюны был ментоловый из-за конфет, которые он съел по дороге, а губы — шершавые, но то, с какой нежностью они целовали меня, как сильно упивались мной, затмило любую неидеальность. В какой-то момент я даже стала наслаждаться прикосновением, пока он безжалостно не оборвал поцелуй ради ненужных слов, которые прошептал мне в приоткрытый рот:

— Я люблю тебя, Руна.

— И я тебя, — с трудом произнесла я, понимая, что если не исполню его последнюю прихоть — снова всё испорчу.

— Что ты меня? — ухмыльнулся он, а я тяжело сглотнула.

— Люблю.

— Как же я ждал от тебя этих слов, — признался Айден и следом снова поцеловал меня, но лишь на секунду.

— Возвращайся в машину, ты можешь заболеть.

— Хорошо, а ты поскорее возвращайся в Портленд, — я лишь слабо кивнула, но ничего отвечать не стала.

Напоследок Айден одарил меня влюблённым взглядом, крепко обнял и, наконец, сев за руль, уехал. А я, волоча чемодан за собой, ринулась к дому. Ключей у меня не было, свет нигде не горел, и оставался только один выход — терроризировать звонками мамин телефон. Взяв телефон в руки, я набрала её один раз — без ответа, второй, третий... и на четвёртый она ответила.

— Руна? Что-то случилось? — сонным голосом промямлила она.

— Привет, мам, тут такое дело: я сейчас стою напротив нашей двери, на улице ужасно холодно, и, короче, можешь открыть мне, пожалуйста?

— Возле какой двери? Ты в Карлтоне, что ли? — её речь вмиг оживилась, а позади, на фоне, я услышала приглушённое шуршание одеяла и затем торопливые шлёпанья тапочками.

— Да-а-а, прости, я забыла тебя предупредить... — не успела я договорить, как она положила трубку, и в этот же момент дверь передо мной распахнулась.

— Ещё раз привет, мам, — натянуто улыбнулась я и виновато посмотрела в её заспанные глаза.

— Руночка, заходи быстрее, — она отступила на шаг назад и помогла мне занести чемодан.

— Извини, что разбудила. Я думала приехать раньше, но Айден всё никак не мог освободиться, и...

— Хватит извиняться. Лучше скажи мне, ты голодна? Хочешь чаю? — перебив меня, спросила она и закрыла за мной дверь. — Я ещё тогда заметила, но не стала тебе говорить.

Тусклый свет горел только в коридоре и еле-еле дотягивал до гостиной. Воздух в доме пах чистотой и стиральным порошком, а мама стояла в махровом халате, туго завязанном на талии, и в тех самых тапочках, в которых, шлёпая, бежала ко мне.

— Что заметила? — нахмурилась я.

— Как ты исхудала. И, Боже, эти синяки... — она притронулась к припухшей зоне под своими глазами. — Они стали у тебя темнее. Ты хорошо спишь?

— Вроде нормально.

— Точно? — недоверчиво изогнула бровь она.

— Не знаю, — вымученно проронила я и стянула с себя пальто, после чего повесила его на крючок в прихожей. — Давай сейчас не об этом.

— Ладно. А где Айден? — мы вместе двинулись в сторону лестницы, но мама на секунду обернулась назад, будто надеялась, что сейчас увидит его.

— Едет в Портленд, — опустив глаза, ответила я.

— Вы поругались?

— Нет... не совсем. Просто устали, — после произнесения этих слов меня почему-то начало бить мелкой дрожью и в горле из ниоткуда появился колючий ком.

— Пару дней назад всё же было хорошо.

— Да.

— Ладно, — выдохнула мама. — Лучше скажи, ты голодна? С ужина осталась курица, могу разогреть её.

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, не надо. Я просто хочу лечь — и всё.

— Ну хорошо, тогда пошли, — сказала она, взяв меня под локоть, и мы вместе поднялись на второй этаж.

В моей комнате с последнего раза, что я тут была, ничего не поменялось: всё те же полки с книгами, та же кровать, шторы, тумбы, шкаф. Но и ощущение, что здесь недавно был Айден, тоже осталось. Он пробыл в этих стенах лишь полдня, но уже успел впитаться в каждую вещь и мебель.

Я прошла вглубь, села на матрас и подняла глаза к маме, которая осталась стоять в дверном проёме.

— Я завтра работаю до обеда, так что оставшуюся часть дня можем провести вместе.

— Хорошо, — кивнула я.

— Спокойной ночи, милая, — улыбнулась она на прощание и скрылась в стенах коридора, а я, подорвавшись с места, хотела было её окликнуть, но резко передумала.

Время перевалило за полночь. Мы оба были сонные и без сил, поэтому разговор я решила отложить на потом — всё равно в таком состоянии из меня бы ничего связного и членораздельного не вышло.

Встав на ноги и переодевшись в старую пижаму, я почистила зубы, заплела волосы в косичку, расстелила постель и сразу же в нее легла. Но не успела я опустить голову на подушку, как неожиданно кончиком носа уловила запах Айдена — такой отчётливый и чистый, словно он никогда не покидал эту комнату. Жаль, что мама не постирала постельное бельё — придётся позаботиться об этом завтра, а сейчас я чувствовала себя настолько вымотанной, что моментально вырубилась. И той ночью мне не снились.

***

Сколько бы сомнений во мне ни было — решение остаться в Карлтоне оказалось правильным. Я всегда любила его размеренную и тихую жизнь, будто отделённую от остального шумного мира. Это же как раз поспособствовало моему восстановлению.

Я почти не брала в руки телефон, порой даже забывала, где он лежал, и находила только тогда, когда мне звонили Айден или Гвен. А звонили они чуть ли не каждый день. Гвен обычно рассказывала увлекательные истории, как они с Вильямом ходили то по дорогим ресторанам, то по арт-выставкам; был ещё театр — и что у них всё замечательно, бурная любовь и тому подобное. Я слушала её вполуха, морщилась при очередном упоминании его имени и вливала в себя литры ромашкового чая в надежде успокоить нервы. Но в какой-то момент все её рассказы мне отчего-то показались вымышленными, придуманными на ходу, словно она старалась выстроить передо мной картину своей идеальной жизни... Возможно, это зависть.

С Айденом же разговоры проходили куда легче. Обычно мы спрашивали друг друга, как провели день, что ели на ужин, какой фильм смотрели — и ещё несколько наподобие таких бессмысленных и рутинных вопросов. Одним вечером, сидя на кухне и допивая остывший кофе, я слушала на динамике его очередную задротскую болтовню, как вдруг на пороге показалась мама и, узнав голос Айдена, не сдержала радостной улыбки. Она, наверное, полагала, что мы расстались, и почему-то боялась спросить меня напрямую, но этот обычный телефонный разговор развеял её опасения. Невооружённым глазом можно было заметить, что Айден был ей по душе, но вместо того чтобы радоваться этому, я, наоборот, огорчилась и задумалась: а понравился бы ей так же Вильям? Что-то мне подсказывало, что нет, ведь мама недолюбливала закрытых людей... Какая ирония.

Мы были с ним похожи. Раньше я не задумывалась над этим, даже готова была спорить и опровергать, но в Карлтоне у меня было много времени подумать. Да, я знала его плохо, могла лишь опираться на чужие мнения и рассуждения, но с первой нашей встречи до последней я чувствовала в нём что-то родное, близкое мне к сердцу. И он, кажется, тоже. Но действия его говорили другое, и эта мысль всегда разбивала мою надежду.

Часто я оставалась дома одна до самого вечера, пока мама не возвращалась с работы, и эти часы, проведённые наедине с собой, превращались в настоящую пытку. Я могла подолгу копаться в себе и в Вильяме, представлять, какое у нас было бы будущее, если бы всё не было так усложнено, но в итоге всегда находила себя в слезах. Каждая попытка не думать о нём увенчивалась провалом, и в поиске тихого угла я приходила к книгам. Бывали дни, когда я не ела и почти не пила — только читала, пока не доходила до конца истории. А когда все же отвлекалась, то клала меж страниц подаренную им цепочку с кристаллом как закладку.

На тумбе возле моей кровати постепенно образовывалась башня из прочитанных книг: парочка лежали на полу, некоторые я оставляла там, где дочитывала — на кухне, в кресле в гостиной, на подоконнике. Мне было лень ставить их обратно на полку, а мама давно свыклась с такой моей привычкой и тоже не трогала их. Но я знаю: стоит мне уехать обратно в Портленд, как они тут же окажутся на своих местах.

Только уезжать мне совсем не хотелось. Поняла я это в новогоднюю ночь, когда мы с мамой, напившись вина в честь праздника, решили приготовить пирог и благополучно забыли его в духовке. Пирог сгорел, весь дом пропах гарью, а мы с ней вдоволь посмеялись над нашей никудышностью. Мне так не хватало её в Портленде — да и, в принципе, во всей этой взрослой жизни, в которую я ещё не успела полноценно вступить, а она меня уже доконала. Приятно было снова почувствовать себя беззаботным ребёнком под крылом матери и не знать проблем. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивалось.

И закончилось оно ночью — в моём сне, после которого и наступил тот самый крах. Ещё до Рождества я чувствовала что-то неладное, будто находилась в моменте затишья перед бурей, и оказалась права.

Всё началось с моей смерти. Меня сбила машина на огромной скорости, и я в то же мгновение умерла, но вместо безграничной пустоты или рая осталась в нашем мире. Могла ходить, разговаривать, но знала, что не жива. Моё тело было холодным и невесомым. Призрачным. А внутри него было одно ощущение невероятной грусти и тоски по самой себе прежней, живой. И даже появление Вильяма не изменило ничего.

Я встретила его в своём университете, в заполненном лекционном зале, где он сидел на месте Гвен. Её же в моём сне не было. Вильям не отрывал от меня своего взгляда, в котором точно виднелось сожаление и скорбь. Опустившись рядом, я посмотрела на него в ответ и ожидала почувствовать облегчение или покой, но ничего не изменилось. Да, там, глубоко внутри, во мне теплились чувства к нему, но горе всё перекрывало. Я смотрела в его глаза и понимала, что люблю их, как и всего его, но легче от этого не становилось. Мне нужна была я — прошлая, живая, настоящая.

И от осознания этого меня с головой накрыла истерика. Я рыдала навзрыд, задыхалась, царапала лицо и тело в надежде найти хоть кусок живой плоти, но в конце концов от полного бессилия и тщетности истошно закричала.

Тогда же я и проснулась — вся в поту, с колотящимся сердцем и лёгкой дрожью. Но хуже всего было то, что грусть, возникшая во сне, перенеслась в реальность, и я не могла от неё избавиться.

Остальные дни я помнила смутно. В них не происходило ничего запоминающегося, они просто бесследно протекали, менялась только дата и температура за окном. Мама пропадала на работе, а я целыми днями лежала — то пытаясь прочитать страницу, то просто с закрытыми глазами. Наверное, это был мой способ отдохнуть, но по утрам я просыпалась всё такая же уставшая, как и засыпала.

Вскоре мама, заметив моё состояние, подумала, что я приболела, и начала усиленно ухаживать за мной: накупила лекарств, сварила ароматный куриный суп и перед сном приносила чай с лимоном и имбирём. Сначала мне было приятно от такой заботы, и я с удовольствием её принимала, а чуть позже стало стыдно. Она ведь не догадывалась, что в моём организме вовсе не было никаких вирусов — все они находились в голове. И чтобы объясниться, я собрала все силы, что у меня были, и наконец выползла из своей берлоги.

Мама ходила на первом этаже — было слышно, как она включала конфорку, — и, медленно перебирая ногами, я спустилась.

— Оу, милая, тебе полегчало? — спросила она, когда я показалась на пороге кухни.

— Что-то вроде того.

— Ты голодна? Будешь кушать? — начала суетиться она.

Я поспешила её успокоить:

— Нет, сейчас не хочу. — А после слегка зажато попросила: — Мы можем поговорить?

— Да, конечно. Что-то случилось? — Её брови сдвинулись к переносице, глаза наполнились беспокойством.

Мы двинулись в сторону гостиной и сели на диван. Гирлянда, обёрнутая вокруг ёлки, горела тёплым жёлтым светом и освещала половину комнаты. Дрова в камине медленно тлели. Я прижала колени к груди и обхватила их обеими руками, надеясь таким образом унять волнение, но получилось так себе. Мама же терпеливо ждала.

И пока моё дыхание оставалось ровным, я начала свою исповедь. Растянуто, не пропуская ни одной детали, описывая каждый взгляд Вильяма, каждое его прикосновение и слово, которые были правдой или ложью — знал лишь один Бог. Не оставила без внимания и Айдена, отношения с которым начала с корыстной целью, но любовь к которому, как бы ни старалась, так и не смогла испытать.

В один момент из моих глаз ручьём полились слёзы, рот наполнился тягучей слюной, тело задрожало, вместе с ним и голос, но я продолжила раскаиваться. Мама слушала меня, не перебивая, внимательно и местами поддакивая. Но когда в её голове постепенно начал складываться пазл, когда она узнала, каким ужасным человеком выросла её дочь, то не смогла сдержать разочарования во взгляде.

Она ещё ничего не сказала, но я уже знала, что в своих мыслях она осуждала меня, особенно за то, как я поступила с Гвен. Я понимала, что заслужила её отвращение и презрение, но боль от этого меньше не становилась. Со дня встречи с Вильямом она вообще не стихала — только увеличивалась в геометрической прогрессии. И во всём этом меня пугало далеко не моё постоянное разбитое состояние, а то, что счастливой я себя помнила только рядом с ним.

— ...Скажи, мам, как мне быть? Я не хочу потерять друзей, но если сознаюсь им во всём, то останусь одна. А Вильям... — сглотнула я и ссутулилась. — Я бы хотела быть с ним, но боюсь. Рано или поздно я надоем ему, и если он решит бросить меня, то... даже не знаю. А если изменит... я же не переживу это. Я еле как свыклась с мыслью, что после нашего поцелуя он резко исчез, но как ни в чём не бывало продолжил встречаться с Гвен... и то, кажется, не до конца свыклась, — прошептав последние слова, я прислонилась к спинке дивана и шмыгнула напрочь забитым носом.

Виски резало тупым лезвием, но никакая физическая боль и рядом не стояла с тем, что я чувствовала внутри: стоило мне вспомнить всю хронологию, как бездонная дыра снова завыла, как искалеченный мученик перед смертью. Я чувствовала на своём теле каждый вдох, каждую пылинку, летающую в воздухе, каждое дуновение ветра, словно была без кожи. И не имела ни малейшего понятия, когда проявилась эта гиперчувствительность, но уже желала поскорее от неё избавиться. Не только от неё — от всего...

От себя.

Мама видела, как мне тяжело, как я только что билась в истерике, но что-то её сдерживало от того, чтобы приблизиться и обнять меня. Приласкать, убаюкать своё дитя. Да даже единого слова она не проронила.

— Почему ты молчишь? Тебе нечего сказать? — с упреком спросила я.

— Руна, послушай, — она положила свою тёплую руку поверх моей и чуть сжала её. — Я тебе не враг и не желаю зла. Ты всегда можешь довериться и высказать мне все, что ты и сделала. Поверь, я ценю это, но и врать тебе не стану: милая, ты поступила плохо. Я понимаю, как сильно срывает крышу при влюблённости, особенно первой, но не настолько, чтобы полностью потерять контроль над собой. Ты знала, какими будут последствия, и всё равно решила совершить ошибку. Не этому я тебя учила. И знаешь, пока я тебя тут слушала, меня не покидала мысль о том, как сильно ты похожа на своего отца. Не только внешностью... но и поступком, — она опустила глаза, убрала руку, и я тут же почувствовала холод.

Чуть подавшись вперёд, я хотела было коснуться её, проверить, всё ли с ней в порядке, но мама опередила меня и обратно подняла голову, уже с чуть покрасневшими глазами.

— Что ты такое говоришь? Я не похожа на него, его вообще не было в моей жизни! Как я могу походить на человека, который палец о палец не ударил в моём воспитании?! Наоборот, я похожа на тебя, слышишь? На тебя! Это ты вырастила и воспитала меня. Не он! — срываясь на крик, пыталась достучаться я до неё, но, к своему удивлению, в ответ получила отрицательное покачивание головой.

— Ты не знаешь всего. Ты не знаешь, почему его не было.

— Почему же? — нахмурилась я. — Ты говорила, что он испугался ответственности и из-за этого ушел.

— Нет, моя милая, я тебе лгала. На самом деле он изменил мне. Увлёкся молодой девушкой, закрутил с ней бурный роман, пока я была на седьмом месяце беременности. И когда я обо всём узнала, то он начал умолять меня простить его, но, как видишь, я не смогла.

Вместе с последними словами она почему-то отвернулась к окну, через которое была видна полная луна, а я продолжила буравить её глазами и жаждала подробностей. Но их не последовало. Вместо этого она встала на ноги и, скорее всего, не желая дальше продолжать этот разговор, спросила:

— Я пойду заварю ромашкового чая. Будешь?

Мне было тяжело что-либо сказать после услышанного, поэтому я просто кивнула. Мама удалилась на кухню, и гостиная погрузилась в тишину. Я перевела взгляд на ёлку, которая своим видом меня немного успокаивала, и стала следить за тем, как лампочки гирлянд медленно угасали, погружая комнату во мрак, а после обратно загорались и уютным светом ложились вокруг.

Не так я планировала начать новый год. И если уж быть честной, то вообще не так планировала свою жизнь. В мои планы не входил Вильям, не входили запретные чувства к нему, не входило столько страданий. Раньше я видела своё будущее — оно было прекрасным. К двадцати двум я бы закончила университет и начала бы работать литературным редактором. К двадцати трём нашла бы парня по душе и в двадцать пять вышла бы за него замуж. Мы бы обязательно жили в маленькой квартирке в Портленде или в Нью-Йорке — в других городах я себя не видела. В двадцать семь я бы забеременела своим первенцем и родила бы здорового ребёнка, которому посвятила бы всю себя. Многие скажут, что это скучный и банальный сценарий, но он мой, и он нравился мне. Сейчас же я перестала его видеть, как и перестала мечтать о нём. Всё оборвалось в одно мгновение.

— Вот, держи, — бесшумно подойдя, сказала мне мама и протянула горячую кружку.

— Спасибо, — поблагодарила я и приняла её.

Она села на своё прежнее место и сделала небольшой глоток. Между нами воцарилась тишина — некомфортная и давящая, от которой хотелось убежать или спрятаться в углу, но мы продолжали сидеть. Дабы занять себя чем-то я всё своё внимание приковала к чаю: отпивала его часто и понемногу, дула, чтобы побыстрее остудить, крутила кружку в руках, следя, как на дне танцуют чаинки. Но вдруг, слабо прокашлявшись, мама подала голос:

— Извини меня.

Я посмотрела на неё.

— Тебе не за что извиняться. Это я облажалась.

— Мне не стоило сравнивать тебя с ним. Я поддалась эмоциям, и... и всё вылилось наружу, — она запнулась и прикусила губу. — Я давно должна была тебе рассказать правду, но зачем-то оттягивала.

— Мы редко говорим о нём, — попыталась сгладить ситуацию я.

— Это не оправдание, — непривычно холодно произнесла она, но после со слабой улыбкой хмыкнула: — Но ты права.

— Я не знаю, каким был мой отец, что у него было в голове — смею предположить, что ничего, — но, в отличие от него, я очень сильно сожалею о своём поступке. Да, прощения мне нет, и я частично готова к тому, что после правды они отвернутся от меня, но, мам, это так сложно. Сложно понимать, что я вовсе не хороший человек, каким себя считала всё это время.

— Все мы когда-нибудь проходим через это, Руна. Взросление — штука не из приятных, но главное — ты видишь свои ошибки и пытаешься исправить их, — заключила она и подвинулась ближе, чтобы притянуть меня в объятия.

Я не стала противиться и прильнула к ней, опустив голову на плечо. Так мы просидели довольно долго — каждая в своих мыслях и воспоминаниях, но одно не давало мне покоя: я до ужаса хотела узнать детали их прошлого.

— Мам, — тихо позвала я.

— М?

— Пожалуйста, расскажи мне, как всё было.

— С твоим отцом? — спросила она.

— Да.

— Ох... — тяжело выдохнула она и поставила кружку на подоконник, который был сзади нас. — Ну ладно. Что ж, я была на восьмом месяце беременности, когда узнала об измене. Это было вечером: я шла домой из магазина с пакетом продуктов в руке и услышала вдалеке знакомый смех. Его смех. Но загвоздка была в том, что в тот день он должен был быть в другом штате — в гостях у своих родителей. Я уж подумала, что ошиблась, но чутьё подсказывало другое. И я до сих пор благодарна себе, что прислушалась к нему.

Пойдя на звук, я увидела твоего отца в компании какой-то брюнетки: они сидели в летнике кафе, пили вино и не отрывались друг от друга. Я подошла ближе, и он даже не заметил меня — до такой степени был одурманен ею.

Я не стала устраивать скандал при всех на улице и молча вернулась домой, собрала все его вещи в чемодан, а после выставила за дверь. На следующий день ранним утром я поменяла замки во всём доме, и когда он приехал якобы от родителей, то очень убедительно делал вид, что ничего не понимает, почему чемоданы с его вещами валяются на улице.

Я объяснила ему всё через закрытую дверь и старалась не нервничать, потому что это могло навредить тебе. Вместо меня орать начал он. Просил впустить его и выслушать, но я не стала этого делать. Так проходили месяцы: он умолял показать ему тебя, плакался через дверь, говорил, что сожалеет, что готов всё исправить. Но выкинуть его из дома было проще, чем из сердца. Пару раз я чуть не сломалась, думала оправдать свою слабость тобой, что тебе нужен отец, но если он уже предавал нас, то обязательно предаст снова. Это было всего лишь делом времени.

Мама не видела, но я снова плакала — на этот раз не из-за своей боли, а из-за её. До этого момента я всегда принимала её как должное: обыкновенная заботливая, добрая мама, как у многих. Но оказывается, она у меня такая сильная и храбрая, не то что её дочь — слабохарактерная размазня. И мне хотелось исправить это. Начать всё с чистого листа, оставить всё плохое в прошлом и заново найти дорогу к себе. И я даже знала, с чего начну.

***

— Ты точно не замёрзла? — обеспокоенно спросил у меня Айден.

— Нет, не переживай. На улице тепло, — ответила я ему в трубку и смахнула ногой нетронутый слой снега.

— Что-то мне не верится, что зимой ночью бывает тепло, — недоверчиво пробубнил он, но дальше придираться не стал: — Главное — не простудись.

— Хорошо, — улыбнулась я.

— Не верится, что ты уже послезавтра приедешь. Я так скучал по тебе... — тоскливо выдохнул Айден, а я, перебив, сделала вид, что услышала только первое:

— И мне не верится, — пар из моего рта завертелся вместе с ветром и улетел куда-то в сторону.

Со светло-серого неба крупными хлопьями падал снег и тут же растворялся в небольшом озере, на поверхности которого ещё не успел образоваться слой льда. На самом же деле я соврала: было ужасно холодно. Несколько слоёв тёплой одежды не спасали, кожа покраснела, её щипало от мороза, но возвращаться домой я пока не планировала.

— Я уже придумал, куда мы пойдём, когда ты... — не успел он договорить, как я его снова оборвала:

— Айден, у меня зарядка на телефоне садится. Потом поговорим, хорошо?

— Хорошо, — после секундного молчания сказал он и заботливо добавил: — Напиши, пожалуйста, как вернёшься домой.

— Мхм, — равнодушно ответила я и положила трубку.

Мои колени подрагивали, зубы стучали друг о друга, горло саднило, как если бы его обмотали проволокой, а в груди неистово жгло от досады. Я не хотела расставаться с вещью, к которой успела так сильно прикипеть, которую всегда держала рядом с собой и которая была единственной нитью к нему. Но мне нужно было это сделать. Ради себя же.

Тяжело вздохнув, я залезла в карман куртки и вытащила холодную тонкую цепочку с голубым кристаллом на ней. Минерал завораживающе блестел в ночи, игрался с лунным светом, отражая его лучи, а цепь свисала у меня с пальцев и покачивалась на ветру. Я всё ещё не могла понять, как Вильям за такой короткий промежуток времени смог запомнить цвет моих глаз и найти идентичный им кристалл, как... если бы знал меня всю жизнь.

«Да быть такого не может. Ему просто повезло», — насупив брови, подумала я.

Но сомнения всё ещё оставались. Потому что как бы я ни любила его глаза, как бы долго ни смотрела на них, не помнила точный оттенок. Я знала только, что они серые, и всё.

Ох, Господь, пощади меня...

Деревянные дощечки пирса недоверчиво скрипнули, когда я сделала шаг к воде. Пульс забился быстрее. Я шла сюда с такой решимостью, рвением, даже с толикой злости, но когда настал момент, то заметалась в сомнениях.

Точно ли я хочу забыть его? Или это попытка поступить правильно?..

— Чё-е-ерт, — протяжно вскрикнула я, подняв голову наверх.

Любая мысль о нём медленно и мучительно сводила меня с ума. Но и без них я не могла вытерпеть и дня. Я не помнила свою жизнь до него: что делала, о чём разговаривала, чем увлекалась. И это поистине пугало меня.

Вдруг внутри меня проснулся импульс, который позволил протянуть руку вперёд, разжать пальцы и навсегда утопить кристалл в озере Карлтона.

А меня — освободить от него.