Глава 26.

Зеркало отражало Лиэрин так, словно перед ней стояла незнакомка. Платье открывало плечи: широкий вырез шёл ровной линией, обнажая ключицы и подчёркивая тонкую шею. Для Лиэрин это выглядело слишком смело, будто её выставили напоказ, лишив привычной защиты. Лиф сидел плотно, корсетной посадкой, вытягивая силуэт, и каждый вдох давался чуть тяжелее, словно плотная ткань заставляла держать осанку даже тогда, когда хотелось сгорбиться и спрятаться. Рукава начинались чуть ниже плеча, узкие по всей длине руки, и только у запястий расходились, переходя в полупрозрачные кружевные манжеты. Эти манжеты придавали движению мягкость, и Лиэрин казалось, что они скрывают её беспокойные пальцы, которые всё время норовили сжаться. Юбка была проще, чем у прочих бальных нарядов: лёгкая, без многослойного подклада, она свободно спадала вниз мягкими складками, лишь слегка расходясь книзу, чтобы не стеснять шаг. Юбка не кричала, не требовала внимания, словно шептала, что можно остаться собой, пусть и на маленькую часть.

Фролло поправила бант на спине, мельком взглянув в зеркало: чужая, слишком открытая сверху, но неожиданно органичная в этой лёгкой юбке. Будто кружевная ткань одновременно разоблачала и защищала её. Казалось, что платье рассказывает о уверенной, изысканной девушке; той, у кого не дрожат руки перед балом. Но чем дольше она смотрела, тем явственнее понимала – эта чужая в зеркале и есть она сама.

Она коснулась жемчужных нитей на лифе, и в груди неприятно сжалось. Все будут смотреть. Шептаться, сравнивать, искать повод усмехнуться. Перед глазами возникали девчонки с их глянцевыми улыбками и идеальными фото в соцсетях. Для них бал был сценой, возможность блеснуть. Для неё – испытание, на котором любая ошибка будет замечена.

Лиэрин знала, что рядом с Чарльзом внимание удвоится. Он сам по себе магнит для чужих глаз: уверенный, громкий, двигающийся так, будто ему принадлежит весь зал. А рядом с ним будет она. Не высокая, не яркая, не "из его круга". Слишком простая. И всё же... в памяти всплыло его упрямое "если бы ты мне не нравилась, я бы тебя никуда не позвал". Она тогда сказала какую-то глупость в ответ, сделала вид, что не восприняла всерьёз, не заострила внимания, но слова застряли в голове. Может быть, хоть на этот вечер он сумеет сделать так, что её собственные сомнения будут тише чужого смеха.

Но вместе с этим всплыло и другое – та самая чужая фотография с подписью "Рождественский бал с Теодором", которую она пыталась забыть. Мысль об этом кольнула сердце, будто игла под ноготь: он нашёл с кем идти, а она всё ещё чувствует, как в груди тянет пустота. Лиэрин зажмурилась, силясь вытеснить его образ, но он всё равно стоял в голове, будто проверяя её на прочность. Хватит. Сегодня не его день и не его право быть в её голове. Если он может идти дальше, значит, и она может. Лиэрин не нужно снова прожёвывать этот яд, когда впереди целый вечер, где придётся держать лицо.

Фролло снова подняла глаза на отражение и поправила платье. Оно всё ещё казалось чужим, слишком красивым для неё самой, но в этом был и шанс. Если уж придётся играть роль, то пусть хотя бы попробует поверить, что на несколько часов способна быть не "той самой пианисткой", а кем-то другим.

С улицы послышалась серия коротких сигналов – чужая машина у дома дала о себе знать. Лиэрин вздрогнула, будто этот звук окончательно оторвал её от зеркала и всех сомнений. Она поспешно накинула на плечи белую шаль, чтобы спрятать дрожь, сунула ноги в туфли на каблуке, схватила маленькую сумочку и поспешила вниз, чтобы Чарльз не успел распугать всех соседей.

— Мам, я пошла! — крикнула вглубь дома, не дожидаясь ответа.

На улице влажный холод сразу обнял её, остудив горячие щеки. Шаль слегка съехала с плеча, обнажив ключицу, и Лиэрин поспешно поправила её, чувствуя себя неуклюже. Машина стояла у тротуара, красная и дерзкая на фоне серого района. Дверца со стороны водителя приоткрылась, и Чарльз вывалился наружу. Он облокотился на крышу плечом, глубоко утопил руки в карманах и вцепился глазами в рыжеволосую. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, снова вверх – и Лиэрин не уловила в нём знакомой насмешки.

Он тихо присвистнул, качнув головой, будто собираясь что-то сказать, но замялся. И лишь спустя секунду на губах появилась ухмылка, слишком поспешная, будто прикрывающая что-то другое.

— Ну что, куколка... придётся признать, что всё то, что я скидывал тебе – полное дерьмо.

Сегодня Чарльз выглядел иначе, чем в обычные школьные дни. Вместо привычного серого костюма на нём был глубокий тёмно-синий, почти чёрный при слабом свете, с лёгким блеском ткани. Белая рубашка сидела без единой складки, ворот идеально выглажен. На шее – тёмная бархатная бабочка, узел которой был слишком правильным, чтобы он завязал её сам. Волосы тоже казались чуть более аккуратно уложенными, чем обычно, будто он на редкость позволил кому-то из взрослых вмешаться в свой вид. На пальце, вместо привычных колец, блеснул единственный перстень с гербом семьи, который он почти никогда не надевал в школу. Он выглядел так, будто сошёл с рекламного плаката. Слишком собранный и безупречный.

И всё же именно в этом несоответствии крылась опасность. Чем совершеннее была картинка, тем сильнее било током внутри. Сердце колотилось оттого, что он мог быть чужим, но ухмылка, появившаяся на губах, разрушала этот образ. Она возвращала ей старого Чарльза – самодовольного, живого, раздражающе настоящего. И от этого, к ужасу Лиэрин, становилось только труднее выдохнуть спокойно.

— Забавно. Вроде ты на каблуках, а всё равно осталась малышкой, — Чарльз не унимался, продолжая жадно рассматривать спутницу.

Щёки Лиэрин мгновенно обожгло. Слова были сказаны так, будто он издевается, подчёркивая её недостатки. Она прижала шаль к плечам, пытаясь защититься. Но он в этот момент смотрел так, что все её догадки рушились: глаза светились почти открытым удовольствием, и в ней ему явно виделось что-то привлекательное.

— Ой, заткнись, Чарльз, — рыжеволосая лишь смогла закатить глаза и отвернуться как бы невзначай, не в силах больше выдерживать его прямой взгляд, — Наслаждаемся тем, что имеем.

Грэнтэм фыркнул, уголки губ дёрнулись в ухмылке. На секунду он будто хотел что-то добавить, но не стал и лишь распахнул перед ней дверцу.

— Фу, грубиянка. Садись, пока не передумал, — бросил юноша, качнув головой. И в его голосе прозвучало не насмешливое, а странно довольное.

Лиэрин глубоко вдохнула, будто ныряла в холодную воду, и шагнула ближе. Она слабо пихнула его рукой и нахмурилась, но ничего не сказала, молча опускаясь на светло-коричневое сиденье автомобиля. Салон пах дорогой кожей и лёгкими нотками его парфюма. Как только она устроилась, дверца мягко захлопнулась, и шум улицы остался снаружи, будто мир сократился до красной машины.

Мотор загудел мягко, и машина тронулась с места, вцепившись шинами в мокрый асфальт. За окнами мелькали гирлянды и витрины, но Лиэрин смотрела прямо перед собой, стараясь не выдать, как бешено колотится сердце.

— Ты хоть понимаешь, что половина зала сдохнет от зависти, когда мы появимся? — лениво протянул Чарльз, легко переключая передачу, — Даже сукин сын Монтэгю пожалеет, что вёл себя как придурок. Но уже поздно.

Он бросил на неё короткий взгляд и ухмыльнулся, явно наслаждаясь её смущением.

— Но не волнуйся, рыжуля, — добавил он вкрадчиво, — Я же сказал: сегодня никто не будет шептаться. Если и будут, то только потому, что ты чертовски красивая.

— Господи, не неси чушь, — Лиэрин провела ладонью по запотевшему стеклу, прищурив глаза. Ей нужно было срочно перевести тему, потому что она чувствовала, как горят уши, — И вообще, ты водишь также, как катаешься на коньках? Я не любитель экстремальной езды.

От такой серьёзности вопроса Чарльз замолчал, вскинув брови. Но выражение лица быстро сменилось, и он коротко рассмеялся, чуть поддав газу на пустой улице:

— Я тут твою самооценку спасаю, а ты увиливаешь. Нормально я езжу. Отец меня убьёт, если разобью машину. И катался я, кстати, тоже аккуратно.

Лиэрин снова уставилась в окно, стараясь не обращать внимания на его ухмылку. Огни города скользили по стеклу размазанными линиями, превращая улицы в сплошной поток света. Но даже сквозь отражение в стекле она заметила: Чарльз сегодня выглядел иначе. Не просто наряднее, а довольнее. В глазах не было той вечной усталой злости, которая обычно пряталась за его бравадой. Сейчас он будто и правда наслаждался моментом, и от этого ей становилось ещё неловче.

— Ты чего такой довольный? — не выдержала девушка, одернув подол юбки.

— Потому что кое-кто сегодня явно переборщил с румянами, пока собирался, — ответил он просто, даже не взглянув в её сторону, — Или, может быть, этот кое-кто за своими "заткнись" и серьёзными вопросами скрывает очень сильное смущение, а, куколка?

Лиэрин шумно фыркнула и закинула ногу на ногу, уставившись в переднее окно, будто там был самый интересный пейзаж в мире.

— Какая... проницательность. Тебе бы на психолога пойти, — процедила она, пытаясь совладать с горящими щеками, — Такие таланты пропадают.

Оставшуюся дорогу Чарльз что-то беззаботно болтал: о пробках, о том, как его бабочка душит, о водителях-идиотах, и Лиэрин отвечала только тогда, когда молчать становилось совсем неловко. С каждым его замечанием смущение всё сильнее жгло изнутри, и она едва держала себя в руках, чтобы не выдать это. Наконец машина плавно притормозила у школы, уже сиявшей огнями и звоном музыки. Чарльз задержался, роясь в бардачке в поисках сигарет, а она, не дождавшись, первой вышла наружу.

Она медленно миновала кованые ворота школы, осматриваясь вокруг. На улице было очень много разодетых старшеклассников, которые курили, делились планами на предстоящие каникулы, обсуждали чужие наряды. Пока она шла, девушка не словила ни одного неугодного взгляда и дышать стало на порядок легче, пока откуда-то сбоку не послышался знакомый голос.

— Красивое платье.

Теодор остановился практически напротив нее. Взгляд был усталый, почти недовольный, а слова прозвучали сухо, как констатация факта. В голове Лиэрин пронеслась лишь одна мысль – зачем он вообще подошёл, если продолжает строить обиженку? Она поджала губы, сильнее вцепившись в шаль на плечах, но ее спас Грэнтэм, вовремя возникший за спиной, не дав девушке ответить. Он положил ей ладони на плечи и чуть наклонился вперед.

— Она и без тебя это знает, Монтэгю, — бросил черноволосый вполголоса, но достаточно отчётливо. И его пальцы, уверенно лежащие на её плечах, ясно дали понять: разговор закончен.

У Лиэрин внутри будто узел затянулся, а в ладонях появилось неприятное покалывание. Она уловила взгляд Теодора, который был более красноречив, чем слова: удивление, смешанное со злостью и чем-то еще, похожим на былую ревность, которую он уже ей когда-то показывал.

— Вот как. Ясно, — коротко бросил Монтэгю, опустив руки в карманы, — Не ожидал.

Его шаги прозвучали слишком громко по плитке, когда он отвернулся. В этом "ясно" не было ни понимания, ни примирения, лишь горечь и холод, оставившие Лиэрин с противным комком в горле.

— Не обращай внимания, он подумал, что ты пришла одна. Решил, что может в спасителя сыграть и вечером с тобой уехать, хотя самого в зале ждут, — Чарльз прищурился, провожая Теодора взглядом. В его голосе сквозила ядовитая насмешка, но пальцы на её плечах лежали все также крепко, будто он демонстрировал: "ты под моей защитой".

Лиэрин же чувствовала себя так, словно на неё навели слишком яркий прожектор. Одни глаза отводили взгляд с болью, другие прожигали уверенностью, и в этой двойной тени ей хотелось лишь одного – исчезнуть.

— Пойдём, куколка, — сказал он мягче, чем обычно, и чуть подтолкнул её вперёд.

Они миновали двор, и шум улицы постепенно сменился густым гулом голосов, музыкой и смехом, доносящимися из зала. Двери распахнулись, и Лиэрин словно шагнула в другой мир: золотой свет люстр, блеск зеркал, мерцание сотен гирлянд. Девушки в пышных платьях, парни в идеально сидящих костюмах – всё вокруг ослепляло сиянием. Но именно эта атмосфера делала её ещё более уязвимой: каждый взгляд, каждый поворот головы казался направленным только на них.

Чарльз, наоборот, словно ожил. Он шёл уверенно, почти гордо, а его ладонь скользнула на её талию в простом жесте, но достаточно заметном, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Лиэрин казалось, что земля уходит из-под ног. Она ненавидела такое внимание, но рядом с ним оно было неизбежным.

Шум зала быстро сгустился. Лиэрин слышала, как обрываются разговоры, едва они с Чарльзом вошли. Взгляды тянулись за ними цепочками, как если бы она пришла не на бал, а на суд. Девушки, чьи платья блестели золотом и шёлком, переглядывались так откровенно, что комментарии можно было и не слышать – всё читалось в кривых улыбках.

— Смотри-ка, — едва слышно проскользнуло сбоку.

— Не зря же сначала с Монтэгю, теперь с ним, — добавил другой голос, с ядом и завистью.

Лиэрин хотелось сквозь землю провалиться. После того, как она сдала шаль в гардероб, даже прятаться было не за чем. Чарльз же шёл так, словно не замечал ни одного взгляда. И именно это было страшнее всего: он действительно не замечал – или, может быть, наслаждался тем, что они смотрят. Его ладонь на её талии держалась уверенно, чуть крепче, чем нужно, демонстративно. Лиэрин чувствовала, что именно этот жест и подлил масла в огонь: впервые Чарльз не отстранялся рядом с кем-то, а наоборот, открыто присвоил её себе.

— Грэнтэм? С ней? — услышала она где-то за спиной приглушённый смешок.

Чарльз вдруг чуть наклонился к её уху, скользнув взглядом по залу:

— Это важная часть вечера – без сплетен никак, — его фраза прозвучала на удивление спокойно, будто он привык, что его ненавидят, — Так что забей. Просто расслабься.

Но он, заметив, как Лиэрин сжалась под чужими взглядами, лениво вынул из внутреннего кармана флягу, блеснувшую сталью.

— Ладно, держи, рыжуля. Всего глоток и уже будешь наслаждаться этим вниманием, — сказал он беззаботно, протягивая.

Лиэрин поколебалась, но сделала пару маленьких глотков. Она зажмурилась, горло моментально обожгло крепким, во рту сразу стало горько, и на миг показалось, что жар растекается в груди. Но легче не стало – наоборот, будто внутри стало тяжелее, грудь стянуло тугим обручем, а корсет только усилил это ощущение.

Грэнтэм забрал у неё флягу и уверенно повёл ближе к центру зала. Музыка захватила пространство: скрипки переплетались с роялем, звонкие аккорды отскакивали от стен. Вокруг мелькали разноцветные ткани, блеск украшений, отзвуки смеха и фраз, но стоило его ладони лечь на её талию, мир словно замер. Он двигался легко, будто все шаги были заранее прописаны. Чарльз не давил, но и не позволял ей остановиться; его хватка была уверенной, уводящей вперёд, и Лиэрин приходилось подстраиваться. Она видела, как их отражения дробились в зеркалах: высокая фигура в тёмно-синем костюме и она, слишком маленькая, хрупкая, прижатая к нему. В груди будто разрастался ком, каждый поворот делался тяжелее, каждый вдох упирался в тугую ткань корсета.

А он... он, кажется, наконец перестал играть. Во взгляде Чарльза не было ни тени насмешки, ни вызова. Он смотрел только на неё – так, будто все остальные в зале просто исчезли. Грэнтэм и раньше купался во внимании, но сейчас он не замечал чужих взглядов; наслаждался не их шёпотом, а тем, как она смотрит в сторону, как дрожат её пальцы в его руке, как краснеют щеки. Его ухмылка стала мягче, почти довольной, как у человека, который наконец получил то, чего хотел.

Лиэрин же только сильнее съёживалась под этим фокусом. С каждой нотой казалось, что корсет стягивается ещё туже, что кислорода всё меньше. В голове гудело, будто чужие смешки выстраивались в звонкий хор против неё. Девушка судорожно сглотнула, встретила его глаза, когда музыка затихла, и не выдержала – с губ сорвался едва слышный шёпот:

— Чарльз, мне... плохо. Я задыхаюсь.

Чарльз нахмурился почти мгновенно. Его рука крепче сжала её талию, удерживая от резкого шага назад.

— Пошли-ка, — тихо, вполголоса, но в этом было куда больше тревоги, чем она ожидала услышать от него.

Лиэрин попыталась сделать вдох, но воздух резанул горло – корсет словно впился в грудь. Рыжеволосая судорожно потянулась к шее, будто и правда пыталась разорвать тугой ворот. Музыка снова вспыхнула новыми аккордами, люди закружились рядом, но для неё зал сжался до узкого круга света, до его лица напротив. Чарльз не стал спрашивать лишнего. Быстро, резко, почти грубо, отодвинул её от центра зала, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Его рука крепко сомкнулась на ее предплечье, проводя девушку мимо толпы.

Они вырвались в пустой коридор. Здесь было темнее, лампы над дверями мерцали тусклым светом, пахло пылью и мандаринами. Тишина обрушилась оглушающим гулом после музыки.

Лиэрин прижалась спиной к холодной стене. Дыхание сбилось окончательно. Горло будто стянуло жгутом, грудная клетка не раскрывалась – каждый вдох был коротким, поверхностным, а выдох прерывался судорожным свистом. Лёгкие будто отказывались работать, и паника только усиливалась от мысли, что вот-вот она задохнётся. Чарльз склонился ближе, оперевшись ладонью о стену рядом с её лицом:

— Дыши, куколка, — он пытался сохранять спокойствие, но голос дрогнул. Чарльз впервые понял, что чувствовала Фролло, когда он рыдал у нее на плече, — Никто больше не смотрит.

Слова почти не достигали её. В ушах стоял гул крови, сердце колотилось так, что грудь словно разрывалась изнутри. Жар вспыхнул в лице, в висках стучало, и тут же бросило в дрожь. Зубы едва не застучали, пальцы судорожно вцепились в кружево на запястьях. В глазах всё расплылось: коридор колыхался, как в тумане, свет ламп распадался на ослепительные пятна.

Она пыталась вдохнуть глубже, но получался только короткий, рваный глоток, и грудь болезненно сжалась. Казалось, что в горле застрял камень. Паника поднималась лавиной, а ноги налились ватой, колени подогнулись, и она бы сползла вниз, если бы Чарльз не подхватил за локти.

— Эй, слышишь? — голос его был низким и неожиданно строгим, — Смотри на меня.

Чарльз перехватил её руки, сжал холодные пальцы так крепко, что она ощутила боль. Этот реальный укол помог на миг вырваться из паники.

— Дыши, как я, — юноша сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и наклонился ближе, — Вдох... выдох. Давай, повторяй.

Лиэрин попыталась, но дыхание снова сбилось, выдох сорвался на хрип. Слёзы выступили на глазах от усилия.

— Тише, — Чарльз притянул её ладонь к своей груди, прямо к ритму собственного дыхания, — Чувствуешь? Повтори.

Она вцепилась пальцами в ткань его костюма, будто в спасательный круг. Грудь всё ещё сжимало, но постепенно её вдохи стали глубже, выдохи ровнее. В ушах меньше звенело, и к горлу вернулось ощущение воздуха.

— Вот так... умница, — голос его стал мягче, и юноша не отводил взгляда, — Никто не смотрит. Только я.

Лиэрин дрожала, но уже могла удерживать взгляд, следить за его дыханием. Жар на лице начал отступать, ноги перестали подкашиваться. Вместо паники в теле осталась только усталость и слабость, как после долгого бега. Она прижалась спиной к стене, закрыла глаза и наконец смогла сделать первый более-менее полный вдох. Слёзы скатились по щекам сами собой – не от боли, а от облегчения.

— Я... — голос сорвался почти на шёпот, — Я устала, Чарльз.

Он нахмурился, крепче удерживая её ладони.

— От чего устала?

Лиэрин прижалась затылком к стене, зажмурилась, будто слова сами рвались наружу, без контроля:

— От этого всего. От того, что в груди всё время тяжело. Как будто ко мне привязали камень, и я должна притворяться, что дышу нормально. Каждый день. Я стараюсь не показывать, делаю вид, что справляюсь... Но внутри всегда этот страх, что я не выдержу, — она судорожно сглотнула, пытаясь не сорваться в новый спазм, — Сегодня я думала, что станет легче: пока мы ехали, рядом с тобой было тихо в голове. Но... потом он подошёл. Теодор.

Имя прозвучало глухо, почти неразборчиво.

— Я пыталась его забыть, честное слово. Но каждый раз, когда он рядом или просто смотрит, всё возвращается. Этот ужас. Потому что рядом с ним я опять становлюсь той самой – той, которая, как будто, заслуживает наказания молчанием. За любую оплошность, — голос девушки дрогнул, глаза широко распахнулись, — И когда он посмотрел на меня, мне снова стало так... мерзко и стыдно за себя, будто я обязана оправдываться просто за то, что дышу. За то, что пытаюсь двигаться дальше с теми, с кем мне, чёрт побери, легче.

Чарльз молчал, только сильнее сжал её пальцы.

— А потом ещё эти взгляды, шёпот... Даже от тех, кого я знала. Словно я преступление совершила, просто потому что пришла сюда, — её голос сорвался, последние слова она произнесла слишком громко, и они зазвенели в пустом коридоре, — Я не могу больше это терпеть!

Рыжеволосая вырвала руки из хватки Чарльза и прижала ладони к лицу, плечи затряслись. Но это уже был не хриплый панический вдох, а болезненный рывок облегчения, будто её впервые услышали.

Чарльз смотрел на неё молча, пока слова вырывались одно за другим, как будто она задыхалась не меньше, чем минуту назад. Он не пытался перебить, не искал язвительных реплик, только держал её руки. Когда она, наконец, закрыла лицо ладонями, плечи затряслись, черноволосый осторожно разжал её пальцы и опустил руки вниз, к своей груди, крепко обхватив их. Когда-то он представлял себе подобное иначе: что она сломается, а он будет рядом, как герой, спаситель, тот, кто встанет на пьедестал на её фоне. Черноволосому нравилась эта мысль, он даже смаковал её. Но сейчас, когда всё оказалось по-настоящему, в этом не было ничего приятного. Никакой сладости, никакого торжества. Только жгучее чувство внутри, которое он сам не мог объяснить, и противный осадок, будто его собственные фантазии обернулись против него.

— Слушай, — голос его прозвучал тихо, почти хрипло, будто он испугался не меньше, чем она сама, — Ты никому ничего не должна. Ни оправдываться, ни терпеть молчание, ни глотать этот их яд.

Лиэрин всхлипнула и вдруг ощутила – его хватка сейчас та же самая, какой была её, когда Чарльз тогда, пьяный и разбитый, уткнулся лбом ей в плечо и вывалил всё, что копил месяцами. Тогда она растерялась, не придумала ничего лучше, чем похлопать его по голове, как ребёнка, хотя внутри всё разрывалось от того, как он ломался рядом. А теперь они будто поменялись местами: она дрожала, не в силах сдержаться, а он держал её так крепко, словно не позволял рухнуть, пока весь мир пытался добить. И в этом не было ни жалости, ни игры, только упорное "я здесь". Не было и привычного молчания, которое так больно било по хрупкому душевному спокойствию.

— Если эти ублюдки шепчутся, то это их проблема, а не твоя. И если Монтэгю решил, что имеет право карать тебя молчанием... — Чарльз усмехнулся, но коротко, без привычной бравады, — Пусть катится к чёрту. И винить себя за то, что ты ушла от него, тоже лишнее. Я бы на твоем месте еще и по морде бы ему дал.

— Когда я пошла с тобой, я... по факту изменила ему. Я понимаю, почему он так смотрит. И правильно делает. Но легче от этого не становится, — девушка сжала губы, словно сама ужаснулась тому, что сказала. Но слова уже вырвались.

— Охренеть, — Чарльз дернул уголком губ, — Правильно? Да он, если быть честным, сам всегда первый. У него это как привычка: отвёл глаза, замолчал, пошёл налево, чтобы не париться. Ты думаешь, ты предала? — Грэнтэм прищурился, наклонился ниже, чтобы почти срявнятся с ней ростом, — А на самом деле он предал тебя задолго до этого. Для него секс без чувств – не измена, что уж тут поделать.

Лиэрин едва заметно дернулась, словно эти слова обожгли.

— Винить себя в том, что ты после такого решила дать себе шанс на жизнь, а не ждать, пока он соизволит тебя простить... — он усмехнулся, но без веселья, сухо, — Это идиотизм, куколка.

— Ну и пошёл он тогда к чёрту. Как и все остальные... ублюдки... — Лиэрин вскинула подбородок и втянула воздух сквозь зубы, прикрыв глаза. Виски, который Чарльз дай ей хлебнуть в зале, ещё жёг в груди, и вместе с горечью в голове стучало одно: "хватит".

Он был слишком близко – дыхание тёплыми волнами касалось её лица, пальцы всё ещё крепко держали её ладони у его груди. Ещё мгновение, и она подалась вперёд, впиваясь в его губы с такой злостью, что Чарльз опешил, расслабив хватку. Поцелуй вышел резким, почти болезненным, без нежности. В нём не было просьбы или признания, только срыв, вызов, отчаянная попытка заглушить всё, что разрывала внутри.

Чарльз будто на миг окаменел. На секунду его руки инстинктивно поддались, прижали её ближе, как будто тело само ответило. Но вместе с этим изнутри ударило странное чувство: не торжество, не победа, а жгучий, неприятный жар, будто он крал что-то, что не должен был трогать. Юноша выдохнул прямо ей в губы, стиснул зубы, и только потом по-настоящему ответил на поцелуй – резко, почти так же грубо, как она. Но в этом не было лёгкости, которую он всегда представлял, смакуя её возможную слабость. На вкус это было солёно, горько, липко, как её слёзы, как виски, которым она пыталась заглушить боль.

Когда он чуть отстранился, пальцы сами сжали её запястья, удерживая, и Чарльз смотрел на неё в упор, сбивчиво дыша.

— Ты хоть понимаешь, что творишь? — выдохнул он, но голос сорвался, не хватало привычной насмешки, — Если это просто желание заткнуть дыру, то это... неправильно.

— Тебе ли говорить, что такое неправильно? — Лиэрин подняла голову, и на эмоциях её голос почти перешёл в крик, — Когда ты зажал меня в переулке, ты навряд ли думал о том, что хорошо, а что плохо!

Дыхание Лиэрин всё ещё сбивалось, глаза блестели влажным яростным огнём.

— Почему я не могу сделать того, чего хочу?!

Он замер, но не отпустил. Челюсть дернулась, будто он хотел огрызнуться, но слова вышли другими:

— Да можешь ты, — голос прозвучал глухо, но резко, — Чёрт возьми, можешь.

Чарльз подтянул её ближе, будто боялся, что она сама отступит, и посмотрел прямо в глаза, так близко, что любое движение превращалось в вызов. Рыжеволосая дёрнулась вперёд, на этот раз уже без злости, просто по инерции, будто сама не заметила, как потянулась к нему.

Он замер, на скулах напряглись желваки, и за миг до того, как её губы коснулись его, Чарльз резко выдохнул, отвёл лицо в сторону и коротко сказал:

— Не надо. Я не хочу быть таблеткой, Фролло.

Грэнтэм отстранился ровно настолько, чтобы её дыхание больше не касалось его губ, но руки всё ещё сжимали ее запястья. В голосе не было ни издевки, ни усмешки, только странная, колкая честность. Лиэрин дёрнулась, пытаясь вырвать руки.

— А кем ты тогда хочешь быть? Вдруг стал правильным, хорошим мальчиком? — слова сорвались слишком резко, но в глазах уже не было ярости, только отчаянная боль.

Девушка сглотнула, дыхание сбилось, и голос вдруг дрогнул, когда она снова откинулась к стене:

— Я просто... мне надоело вечно задыхаться в тишине и думать, что я сказала не так. Не хочу, чтобы мне хоть кто-то закрывал рот... хочу, чтобы меня любили без желания перекроить, — рыжеволосая, всхлипнув, опустила взгляд, будто сама испугалась, что сказала это вслух.

Чарльз смотрел на неё так долго, что тишина между ними стала оглушающей. Он чувствовал, как она дёргается в его руках, но не отпускал.

— Любить без желания перекроить... — повторил он глухо, и уголки губ дрогнули в усмешке, слишком усталой, чтобы быть издёвкой, — Звучит так, будто ты всё это время жила не своей жизнью.

Чарльз медленно переплёл её пальцы со своими и сильнее прижал к груди. Его взгляд на миг смягчился, стал опасно честным.

— У меня, может, и дерьмово выходит играть правильного мальчика, — сказал он тише, почти хрипло, — Но... я просто хочу тебя такой, какая ты есть. Без этих дебильных игр. Без "забыться" и потом делать вид, что ничего не было.

Прежде чем она успела ответить, он наклонился и коснулся её губ снова. Не резким рывком, не вызовом, а осторожно, почти бережно. Поцелуй вышел коротким, но в нём впервые не было ни боли, ни злости. Только тепло и признание, которое он не умел адекватно выразить словами. Чарльз отстранился первым, но не спешил отпускать её рук. На губах ещё жгло от поцелуя, и он смотрел на неё так, будто впервые за весь вечер перестал играть роль.

— Ну что, куколка, — пробормотал он, — идём, пока весь зал не решил, что мы сбежали на совсем.

Он чуть отодвинулся, но пальцы так и остались сплетёнными с её, проверяя, выдержит ли она шаг обратно в ад. Лиэрин коротко кивнула, едва заметно. Сердце всё ещё билось слишком быстро, дыхание было неровным, но теперь в груди не было той мучительной тяжести. И когда он мягко подтолкнул её к дверям, она не отпрянула.

Лиэрин торопливо провела ладонью по лицу: щеки всё ещё были горячими, глаза красными, и спрятать это не получилось бы ни за какой улыбкой. Чарльз, захлопнув за ними дверь, даже не подумал отпустить её руку. В шуме и свете зала он шёл рядом, держал уверенно, и этого хватало, чтобы перешёптывания вокруг не резали так больно. Да, все видели, что она заплаканная. Но впервые ей было всё равно.