Глава 24.

« Дорогой дневник.

Я полная идиотка.

Я совершила то, в чём обвиняла Тео все это время. Могла оттолкнуть, могла закричать, могла вырваться и убежать, но я не сделала этого. Я в целом добровольно согласилась на прогулку, а потом также добровольно приняла все, что на меня вывалили.

Меня до сих пор трясет, хотя я уже переспала с этими мыслями. Теодор так и не ответил на сообщение, но, я думаю, ответа так и не будет – он не слишком рвался менять модель своего поведение после нашей ссоры. Для него это нормально, к тому же, мне и самой не о чем говорить. Я не хочу вываливать подробности, не хочу говорить, что ходила куда-то с Грэнтэмом, и, тем более, упоминать то, что было в конце.

Я надеюсь, что Чарльз все забыл. Все слова, все действия, вплоть до катка – хочу, чтобы он забыл и никогда не вспоминал об этом. Мне стыдно за то, что так произошло. Не потому что это было что-то грязное или ужасное, хотя, возможно, с какой-то стороны так и было. Просто... теперь мне страшно сближаться с кем-то, потому что я не хочу наступить на те же грабли. Я чувствую себя предателем, но еще тяжелее осознавать то, что Чарльз был прав – я реально тянулась к нему. Зачем-то постоянно доставала его номер из блока, иногда выдавала какую-то реакцию – все это было. Меня пугает не сам факт этого, а то что я, помня его полным уродом, рыдая от его слов почти пол года назад, сейчас допускаю все это. Мне кажется, что это нездорово, это неправильно, никакого влечения не должно быть! Но мои убеждения плохо работают.

Самое ужасное, что там, на этой чёртовой прогулке, его маска периодически слетала и я видела его настоящего. Не морального урода, который давит словом, а человека, который смотрит по другому, который действительно пытается сделать что-то хорошее, пусть и не без своих привычных шуток. Он странный, он до ужаса странный, особенно когда в его голове переключается рубильник, и из клоуна он превращается в серьёзного парня со своими проблемами. Я больше не хочу видеть его пьяным, потому что это настоящая пытка: его слова, его действия, гребаные слёзы. Он рыдал у меня на плече, выглядя, как чёртова почти двухметровая угроза!! И от всего этого я чувствуя себя еще более виноватой. Потому что я больше не доверяю даже себе: если я однажды позволила этому случиться, то что остановит меня в следующий раз?

С любовью, Лиэрин.

07.12.2015»

----

Утро тянулось вязко и муторно. В школу не хотелось идти вовсе – и дело было не только в стыде и страхе увидеть реакцию Теодора. Тело ныло так, будто Лиэрин всю ночь разгружала мешки с цементом: руки поднимались с трудом, ноги отзывались болью на каждое движение. Она мысленно проклинала Чарльза, алкоголь и саму себя, но выбора не было. Пришлось собрать в кулак остатки воли и тащить себя в школу, молясь только об одном – чтобы этот проклятый день поскорее закончился.

Пока Лиэрин оттягивала время, лёжа на кровати и уставившись в потолок, телефон на тумбочке завибрировал, отчего сердце на секунду провалилось в пятки. В каждом уведомлении, приходящем на телефон, Лиэрин ожидала ответа от Тео: короткого, сухого, агрессивного – хоть какого-нибудь.

Но на экране высветилось имя "Чарльз".

Сообщение прозвучало довольно дерзко от человека, который вчера у нее захлебывался от слёз на плече: "Хочешь, пришлю мазь для суставов? После вчерашнего пригодится".

Она уставилась в экран, чувствуя, как щеки предательски разогреваются. Хотелось бросить телефоном в стену от такой вопиющей наглости, но пальцы сами скользнули по клавиатуре. Через секунду улетело нелепое ":)" – жалкий смайлик, который не значил ровным счётом ничего. Экран погас, оставив её наедине с чувством стыда за собственную никчёмность. Если бы она проигнорировала, то чувствовала бы себя ещё более отвратительно.

Лиэрин нехотя натянула форму и поплелась в школу, как на эшафот. Каждое движение отзывалось тянущей болью, в голове шумело, будто кто-то всю ночь бил ложками по кастрюле на её голове. Девушка то и дело ловила себя на том, что ждёт: а вдруг Тео что-то напишет? А вдруг задержит её у входа? Но телефон молчал. И с каждой минутой тишина с его стороны становилась громче любого упрёка – также, как и в прошлый раз.

Когда она переступила порог школы, коридоры встретили её привычным гулом голосов и топотом. Лиэрин сжала лямку рюкзака, чувствуя, как внутри снова зашевелилась вина. Может быть, даже к лучшему, что Тео не написал? Чем дольше он будет её игнорировать, тем легче, наверное, будет справиться с тем грузом, который грыз её изнутри, лишая воздуха.

Войдя в класс, она сразу заметила пустое место за её партой. Монтэгю сидел дальше, возле Аластара. Он что-то показывал другу на листке, наклонившись ближе, и даже это простое движение казалось ей демонстративным – слишком привычным, будто он отдал своё внимание кому угодно, только не ей. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а в груди вспыхнула старая, знакомая обида, от которой не было спасения. За все годы учёбы он почти никогда не менял места – и теперь этот простой жест оказался громче любых слов. Тео не смотрел в её сторону, будто она растворилась в толпе, будто её никогда и не существовало.

Фролло упала на своё место, уткнулась в тетрадь, заставляя себя не поднимать глаз. Но казалось, что весь класс смотрит только на неё. Каждый скрип мела по доске, каждый смешок и перешёптывание били прямо в спину. Всё в её голове сводилось к одной мысли: она сама лишила себя всего – за одну ночь, за одно, как ей казалось, неправильное решение. Лиэрин уже и забыла, как ей было больно, когда она задумывалась о том, что Теодор при малейшей ссоре закрывался и находил утешение в чужих руках. Забыла, что ей было неприятно, когда он касался ее, что было не смешно, когда он шутил. Но глухое одиночество сейчас оказалось куда больнее, чем все те мерзкие чувства, что она испытывала изо дня в день, приказывая себе терпеть, потому что так было удобно.

И всё же был один взгляд, разбавляющий колющее одиночество, который невозможно было не заметить. Чарльз сидел чуть поодаль, лениво откинувшись на стуле, и смотрел на неё так, будто вовсе не слушал урока. Его зелёные глаза скользнули по ней один раз, второй, задержались дольше, чем нужно. В этом взгляде не было ни улыбки, ни привычной насмешки – только сухое, непрошеное внимание.

Она уткнулась глубже в тетрадь, чувствуя, как кожа на шее горит под его взглядом. Хотелось спрятаться, раствориться в шуме класса; слова учителя тонули где-то вдалеке, не оставляя в памяти ни следа. Лиэрин достала телефон, прикрывая его рукой под партой. Пальцы дрожали так, что набранные буквы расплывались. Ещё миг, и она всё сотрёт, выключит экран, будто ничего не было. Но вместо этого курсор замер на короткой фразе:

"У меня сегодня занятия после уроков в музыкальном кабинете".

Сообщение улетело прежде, чем она успела обдумать. В животе неприятно сжалось, словно она шагнула в пропасть сама по доброй воле.

Экран загорелся почти сразу, ослепив девушку в полумраке класса.

"Это что, разбрасывание фактами? Или приглашение?"

Фролло зажала телефон между ладоней и, зажмурившись, заставила себя не реагировать. Она уже знала, что назад дороги нет, но отчего-то всё равно было страшно.

***

Музыкальный класс тонул в тишине. Сквозь мутные окна просачивался вечерний свет, ложась на пол длинными полосами, а по стенам скользили тени голых веток, тонкие, будто линии карандаша на идеально белом листе. Запах свежей полировки и холодного металла струился от рояля: безупречно ухоженного, блестящего, как музейный экспонат. Этот стерильный блеск казался ей чужим, таким же безжизненным и отталкивающим, как её собственные мысли.

Лиэрин сидела, согнувшись над инструментом. Пальцы лежали на клавишах из слоновой кости, но ледяная гладь будто нарочно отталкивала прикосновения, не давая оживить ни одной мелодии. Рояль молчал, и в этом молчании было что-то враждебное.

Скрипнула дверь. Девушка не повернулась – она знала, что к ней придут.

— Так и знал, что это была не просто "констатация факта", — голос Чарльза лениво разрезал пространство, ударив по ушным перепонкам, но в этой лености пряталась уверенность, — Ты хотела поговорить.

— Не строй из себя умника, — тихо бросила она, не поднимая глаз, — Просто... да. Хотела.

Он захлопнул дверь, и от глухого удара завибрировали стены, отзываясь где-то внутри инструмента. Юноша прошёл внутрь и сел на край стола так спокойно, будто это был его личный кабинет. Пыль поднялась из-под его ботинок, закружилась в тусклом свете с улицы, и Лиэрин пришлось зажмуриться на миг, чтобы не выдать дрожь.

— И? — он наклонил голову, и свет скользнул по его лицу, подчеркнув аккуратную тень под глазами, — О чём?

Тишина снова осела, плотная, вязкая, будто сам потолок вдруг начал опускать и давить на них сверху. Лиэрин стиснула пальцы о крышку рояля, отчего дерево скрипнуло, а костяшки побелели.

— Мне стыдно, — выдохнула она наконец.

— За что? — он прищурился, будто готовясь к удару.

Девушка резко вскинула голову. Смольный запах ударил в нос и она почувствовала, как к горлу подступает ком.

— За то, что пошла с тобой. Добровольно. Ты ведь был тем, кто сделал мне больнее всех, а я всё равно согласилась. Всё равно тянусь. Это ненормально. Я... я больная.

Ухмылка срезалась с лица Чарльза, мышцы челюсти дёрнулись, а взгляд потемнел.

— Ли, — его голос прозвучал сдавленно, будто сорвался откуда-то с глубины горла, — Тогда я тоже больной. Жаль, что у меня при себе нет бутылочки виски, так бы я сказал больше. Просто... — Юноша провел ладонями по лицу и сжал пальцы у виска, пытаясь удержать весь свой поток мыслей внутри, не повторяя вчерашнего, — Я мудак, который сначала защищается, а потом думает.

— Великолепно, — рыжеволосая резко дёрнула плечом, звук её голоса был горьким, как хина, — Только этого мне и не хватало. Слушать, как ты сам себя называешь мудаком, и жалеть тебя.

Пальцы сжались на крышке рояля, ногти проскрежетали по полировке, оставив тонкие белёсые царапины.

— Ты понимаешь, что именно этого я и боюсь? — её дыхание сбилось, но слова резали воздух, — Что ненависть когда-нибудь полностью исчезнет, и вместо неё останется жалость. А жалость... это не то, что мне хочется испытывать.

Чарльз сорвался мгновенно. Он резко оттолкнулся ногой, поднимаясь, отчего стол взвизгнул ножками по полу. В тени, падающей из окна, его фигура выросла резкой, угловатой, словно вырубленная топором.

— Нет, я не хочу от тебя жалости! — он поднял голос, но быстро сменил тон, видя, как Фролло вздрогнула от его экспрессии, — Жалость – худшее чувство, которое можно испытывать к человеку. Я добивался совсем не этого и не хочу, чтобы ты когда-нибудь жалела меня.

— А чего ты добиваешься, Чарльз? — её голос дрогнул, но она не отступила – впилась в глазами в его лицо, не понимая, сковал ли ее так страх или злость, — Чтобы я поверила, что всё твоё дерьмо вдруг стало правдой? Что можно забыть то, как ты вбивал в меня обидные слова неделями подряд? Думаешь, один вечер всё перекроет?

Он замер, дыхание сбивалось рваными тактами, будто слова застряли где-то в груди и не находили выхода. На лице на миг мелькнула растерянность, настоящая, без привычной маски. Чарльз провёл ладонью по лбу, словно хотел стереть внезапно вспыхнувшую злость, шагнул ближе, но остановился в полушаге, не решаясь сократить дистанцию.

— Я не знаю, как это исправить, — выдохнул он хрипло, обжигая дыханием воздух, — Чёрт, я даже не помню точно, что именно говорил вчера, но если бы я мог – я бы все деньги отдал, чтобы обернуть время вспять. Чтобы вычеркнуть сентябрь как страшный сон.

Он замолчал на секунду, стиснув кулаки до хруста в суставах. Взгляд забегал по комнате, то и дело возвращаясь к девушке – привычная бравада улетучилась, как бы он не пытался ее вернуть.

— Я сам... не знаю, что делать, — он резко качнул головой, словно пытаясь собрать все свои мысли в кучу, — Что мне делать, Лиэрин?

— Что тебе делать? — повторила Лиэрин, вскинув брови так, будто глупее вопроса не существовало, — Перестать валить всё на меня. Перестать вести себя так, будто твой очередной "срыв" – это моя проблема.

Она резко втянула воздух, подбородок дрогнул, но голос остался холодным, как сталь:

— Если ты правда не знаешь, что делать – начни хотя бы с простого. Держи свои слова при себе. Потому что каждое из них я потом таскаю, как гири, а ты даже не помнишь, что говорил.

Последние слова сорвались, будто струна лопнула. Она отвела взгляд, опасаясь, что он заметит – за раздражением и гневом прячется не только усталость, но и её собственная растерянность.

— Я не к этому сказал! — Чарльз вскинул руки в защитном жесте и шагнул ближе. Голос дрогнул на грани раздражения и отчаяния, — Я помню смысл, Ли. Не дословно, но... я всё это каждый день перекручиваю в голове, снова и снова, пока не затошнит.

Он резко прикусил язык, будто сам себе запретил идти дальше, и шумно выдохнул. Провёл ладонью по волосам, взъерошил их так, что привычная идеальная укладка в момент распалась.

— Я не хотел, чтобы дошло до этого, — сказал он тише, почти глухо, — Но я перенервничал и напился.

— Таскаешь это в голове? — Лиэрин резко поднялась, шагнула к нему так близко, что он инстинктивно отступил на полшага. Её глаза блестели, а голос дрогнул, ломаясь между злостью и болью, — А я, позволь, с какой стати должна разбираться в этом, если ты даже толком не можешь объяснить, чего хочешь от меня?

Она прищурилась, вскинула подбородок, будто пытаясь загнать его в угол:

— Ты в курсе, что это всё выглядит как очередная твоя нелепая игра? Сейчас ты такой искренний, плачешь, а через неделю скажешь, что я, идиотка такая, повелась.

Она почти ткнула пальцем ему в грудь; слова вырвались резче, чем она собиралась:

— А я не хочу быть идиоткой!

— Кто тебе сказал, что я выставлю тебя идиоткой? — он резко вскинул брови и наклонился так близко, что её палец упёрся в его грудь.

Лиэрин поджала губы; сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Он снова навис над ней, заслоняя свет, и в этом было не только давление, но и странное, опасное ощущение защищённости.

— Это ты сейчас можешь пойти и растрепать всей школе, что я набухался и рыдал у тебя на плече как последняя сука, — его голос стал резче, — Они только рады будут.

Чарльз скривил губы, но взгляд оставался серьёзным.

— Если бы я хотел выставить тебя идиоткой, я бы не тянул так долго.

Лиэрин ещё сильнее вжала палец в его грудь, но этот жест выглядел почти жалко рядом с его ростом. Чарльз возвышался над ней практически на целую голову, плечи заслоняли пол-мира, и когда он подался ближе, ей пришлось буквально задирать подбородок, чтобы встретить его взгляд.

— Ты... ты давишь, — выдохнула она срывающимся голосом, а в глазах мелькнуло больше усталости, чем привычного раздражения, — Всегда давишь.

— Я, может, и давлю, куколка, — сказал он едва слышно, почти мягко, заметив перемену в ее лице, но взгляд оставался цепким, — Но я толком ничего не делал, чтобы тебя уничтожить.

Он подался ещё ближе. Мир за его спиной исчез: ни рояля, ни стен, ни двери – только он и её отражение в зелёных глазах. Ей хотелось сделать шаг назад, но тело подвело, замерев.

— Первое время я думал, что ты такая же дура, как другие. Падкая на деньги, пластиковая, как коллекционная карточка, которые я привык собирать вместо друзей. — Он хмыкнул, горько усмехнувшись самому себе, — Но ты начала огрызаться, толкаться, и я понял, что это не похоже на тех идиотов, что всегда собираются вокруг меня.

Его голос дрогнул, стал ниже.

— Да, я хотел тебя сломать. Потому что меня пугала твоя реакция. Да, я хотел уничтожить Теодора, потому что он первый протянул руку.

Черноволосый выдохнул, прикрыл глаза, и последние слова прозвучали сухо, будто признание самому себе:

— Но единственное, что я сделал – оплатил лечение твоей матери.

— Заткнись, — её пальцы быстро сжались в кулак, и она ударила его в грудь. Жест вышел слабым, будто она пыталась толкнуть каменную стену. Лицо, обычно мягкое, исказила гримаска злости, почти комичная в своей беспомощности, но в глазах уже блестели слёзы.

— Не смей говорить со мной честно! Почему ты не можешь оставаться тем самым мудаком, которым был раньше? Почему?! Мне было легче отталкивать тебя!

Его грудь тяжело вздымалась под её кулаком. Чарльз смотрел сверху вниз, и уголки губ дёрнулись в еле заметной улыбке. Не насмешка – понимание. Паззл в голове выстроился, ему будто стало ясно, почему она не оттолкнула вчера.

— Потому что я больше не привлекаю твоего внимания, когда веду себя, как мудак, — тихо произнёс он.

Грэнтэм наклонился ближе, и её кулак упёрся сильнее, словно она пыталась удержать приближающееся цунами. Между ними оставалось меньше ладони расстояния. Дыхание Лиэрин сбилось, взгляд метнулся в сторону – к полу, к клавишам, куда угодно, лишь бы не утонуть в его глазах.

Тишина натянулась, будто воздух стал водой. Он не сделал шага назад, она не отступила. И в этом молчании Лиэрин впервые ощутила, что её ненависть трескается изнутри, почти осязаемо.