Глава 22.

Такси мягко остановилось у тротуара, и в тот же миг глаза Лиэрин обожгли огни разноцветных гирлянд. Они сверкали над витринами и окнами кафе, отражались в лужах, растянутых по серому асфальту, и делали вечер слишком ярким для её настроения. Воздух пах кофе и корицей, где-то слышался звон колокольчиков над дверью магазина. Вечер воскресенья практически дышал спокойствием: редкие прохожие шли неторопливо, закутавшись в шарфы, а город будто жил своей предрождественской жизнью, красивой и чужой.

Лиэрин, утянутая в свой шарф по самую щёку, встала на углу, пытаясь убедить себя, что ещё можно повернуть обратно. Сердце билось слишком громко, пальцы мёрзли в карманах. Телефон дрогнул в руке: "Иду, не сбегай :)".

И вот, несколько шагов из-за поворота. Чёрное пальто, растрёпанные ветром длинные черные волосы, руки в карманах и улыбка – та самая, наглющая, от которой хотелось отвернуться или стереть с лица ладонью. Чарльз шёл к ней так, будто весь этот свет, запахи и подготовка к празднику были устроены ради него одного.

— Ну надо же, — протянул он звонко, словно желая, чтобы услышали все вокруг, и окинул её взглядом, — Рыжуля сама написала "пошли"! Исторический день.

— Не обольщайся. Просто устала сидеть дома, — Лиэрин закатила глаза, но в голосе проскользнуло что-то, выдававшее ее ложь.

Он усмехнулся, шагнул ближе и, словно между прочим, бросил:

— А что, твой благородный Теодор по воскресеньям в церковь ходит? Или умер?

— Чего? — она приподняла бровь и прищурилась так, что лицо приобрело самое скептическое выражение в мире, как будто даже само существование его слов было нелепым анекдотом. Губы тронула тонкая кривая ухмылка, не дававшая понять, то ли Лиэрин собирается рассмеяться, то ли разнести его фразу в пыль.

— Ну... обычно же ты занята им, — Чарльз небрежно пожал плечами и подавил смешок, глядя на её выражение лица, — А раз решила провести время со мной, значит, что-то там не так. Видимо, снова делает вид, что ты для него пустое место.

— Ошибаешься, — у Лиэрин будто землю из-под ног выбили. В груди неприятно сжалось, к горлу подкатил сухой комок. Она вцепилась в ремешок сумки так, что побелели костяшки, и добавила коротко, почти сквозь зубы, — Давай не будем говорить на эту тему, ладно?

— Как скажешь, рыжуля, — промурчал он легко, будто речь шла о чём-то пустяковом. Но в его голосе скользнула непонятная нотка принятия – будто он понял, что за ее словами скрывается нечто большее, чем простое раздражение.

Чарльз двинулся вперёд первым, будто было очевидно, что она пойдёт за ним. Девушка пару секунд колебалась, но шагнула следом, пряча руки в карманы пальто. На удивление малолюдная декабрьская улица сверкала и искрилась предрождественским настроением, будто пыталась вывести Лиэрин из ее ипохондрии всеми силами. Грэнтэм уверенно шел рядом, с интересом разглядывая антураж вокруг, будто напряжённого разговора пару минут назад и не было.

— Смотри, будто из открытки, — бросил он, кивнув в сторону витрины, где среди искусственного снега крутилась миниатюрная карусель, — Ну? Неужели тебе не нравится?

— Красиво, — коротко ответила Лиэрин, глядя вперёд.

— Красиво? — он хмыкнул, — Куколка, ты умеешь убить любое настроение одним словом, сказанным с таким лицом.

Она хотела кинуть колкость, но прикусила язык. Внутри всё ещё дрожало от его фразы про Теодора, и слова застревали в горле.

Чарльз, заметив это, ухмыльнулся шире и чуть наклонился к ней, так близко, что в нос ударил густой аромат смол и пряностей:

— Расслабься. Я же не кусаюсь. Неужели ты пришла, чтобы очень сильно показать мне, что ты недовольна моим существованием?

Лиэрин ничего не ответила, лишь сделала шаг в сторону, разрывая дистанцию.

Они шли по шумным улочкам, когда Чарльз вдруг свернул за угол с довольной ухмылкой. Каток, который предстал перед их глазами, сиял огнями. В центре двора возвышалась огромная ёлка, украшенная блестящими шарами и гирляндами, а вокруг ровный лёд, на котором мелькали фигуры в ярких шарфах. Музыка лилась откуда-то сверху, лёгкие джазовые аккорды вплетались в звонкий смех катающихся. Воздух был полон запаха горячего шоколада и жареных орешков.

— Серьёзно?.. — Лиэрин застыла на месте, округлив глаза, — Ты издеваешься.

— Ну не беси-и, прикольно же, — Чарльз обернулся к ней, вытягивая слова нарочито медленно, — Настоящее рождественское свидание.

— Это не свидание.

— Значит, отличная тренировка для твоих коленей, — он хмыкнул, заметив, как она прижала руки к груди, — Рыжуля, скажи-ка, ты кататься умеешь?

Девушка лишь отрицательно помотала головой в надежде, что они пойдут куда-то в другое место, но Чарльза ее отрицание только раззадорило.

— Класс, значит, мне выпадет возможность наблюдать за фееричными падениями.

Она закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло. Сцена вокруг казалась волшебной, почти как на картинке, а ей хотелось только провалиться сквозь землю.

Чарльз не терял времени: вручил ей билет, сунул коньки в руки и почти силком довёл до входа. На лавке она возилась с шнурками дольше, чем следовало, лишь бы оттянуть неизбежное.

— Долго ещё, куколка? — он наклонился ближе, так что тёплое дыхание коснулось её щеки, — Или ты решила ждать, пока лёд растает?

— Если бы, — буркнула она и встала, хотя ноги тут же предательски дрогнули.

Первый шаг на лёд оказался катастрофой, потому что ноги начали моментально разъезжаться, и Лиэрин вцепилась в ограждение так, будто от этого зависела её жизнь. Сердце билось слишком быстро, дыхание стало рваным.

— Ну что, уже красота. Еще чуть-чуть и можно на турнир по фигурному катанию, — усмехнулся Чарльз и без церемоний подхватил её за локоть, — Давай, рыжуля. На льду держатся не за стенку, а за меня.

— Может, я просто постою и посмотрю? — она цеплялась за ограждение так, что побелели пальцы.

— Нет уж. Надо было убегать раньше, а сейчас придётся кататься, — он почти силком потянул её за собой.

Лиэрин хотела выругаться, но шагнула. Второй раз. Третий. Каждый раз тело вздрагивало от страха, но он не отпускал её локоть, ведя вперёд уверенно, почти лениво. Музыка играла громче, чем её мысли, огни отражались на льду, люди вокруг смеялись и кружились парами. И впервые за долгое время Лиэрин почувствовала: внутри не ноет пустота, не свербит ком в груди. Только холодный воздух и его устойчивая рука рядом.

— Эй, куда? Мне страшно, идиот! — она поняла, что Чарльз разгоняется, и вцепилась в него так, будто еще секунда и они разобьются.

— Расслабься, я держу, — Чарльз сказал это тоном, будто сам себе верил лишь наполовину, и ещё прибавил скорость.

— Чарльз! — голос Лиэрин сорвался, но он только ухмыльнулся и резко дёрнул её в сторону.

Следующую секунду заполнил лишь звук скользящих коньков и её собственного вскрика, и вот они уже лежали на льду, она сверху, он снизу, смеющийся от того, как она ругается. Холод прожёг через пальто, а дыхание сбилось окончательно.

— Придурок! — Лиэрин уткнулась лбом ему в грудь и попыталась подняться, но руки дрожали слишком сильно, — Это предательство.

— Это всё из-за тебя, нечего было болтать под руку, — выдохнул Чарльз, всё ещё смеясь, и крепко удержал её за локти, не давая снова упасть, — И видишь, жива же.

Она хотела выругаться ещё громче, но вдруг сама резко рассмеялась, неожиданно даже для себя. Смех вышел нервным, но лёгким, и с каждой секундой становился настоящим. Напряжение, сжимавшее грудь весь день, будто отпустило, и Лиэрин впервые за долгое время ощутила, как хорошо просто смеяться. Не думать о чём-то, что от нее не зависит, не гнаться за каким-то нелепым одобрением, а пожить хотя бы немного.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она сквозь улыбку и, откинувшись назад, позволила ему поднять её со льда.

— Ага, я заметил, — довольно протянул Чарльз и, не отпуская её руки, повёл медленнее, ровным шагом.

Они двигались по кругу медленно, в стороне от самых резвых катающихся. Чарльз даже сбавил свою обычную напористость, будто подстраивался под её темп. Он не отпускал её руки, а Лиэрин впервые позволила себе не воспринимать это как вызов. Музыка тихо обволакивала, и всё вокруг казалось чуть мягче, чем обычно. Она глубоко вдохнула холодный воздух и неожиданно для себя почувствовала лёгкость: впервые за долгое время она не думала о Тео, не пережёвывала обид, не боялась завтра. Всё это исчезло вместе с её смехом, растворилось в огнях и музыке катка.

Чарльз решил нарушить тишину:

— Ли... ты же понимаешь, да? Я ведь не просто так всё это терплю.

Она сбилась с ритма, чуть споткнулась и посмотрела на него настороженно. Черноволосый подтянул её, чтобы девушка не упала.

— Терпишь что? — голос её прозвучал слишком резко.

— Всё, — он пожал плечами, но взгляд был прямой, без его обычной игры, — Твои колкости, твои отказы, твоё "ненавижу". Это все не обижает меня, просто... я терплю даже то, что ты всё равно выбираешь его, а не меня.

Лиэрин резко отвернулась к ледяному блеску, вцепившись в его руку сильнее, чем хотелось.

— Может, ты просто пытаешься искупить вину за то, что говорил в первые месяцы? — выдохнула она, — Но мне уже всё равно. Конечно, я сомневаюсь, что ты со всей нежностью в сердце спрашивал у меня, из какого я приюта и что с моим лицом, но, знаешь, чёрт с ним. Внешности мне не изменить, семью не поменять, а ждать подвоха я уже устала. Лучше постоянные гадости без какой-то подоплеки, чем неожиданный нож в спину.

Он на секунду замолчал. Лицо дрогнуло не в ухмылке, не привычном вызове, а в чем-то хрупком, опасно близком к тому, чего он никогда не показывал.

— Я не имел в виду, что ты страшная, — тихо произнёс Чарльз, — И если вдруг есть какая-то подоплёка? Если я правда рядом?

Сердце Лиэрин болезненно дёрнулось. Она не знала, что ответить, и, может быть, впервые за долгое время не хотела врать. Но Чарльз не дал ей ответить, просто резко отвел в сторону, чтобы она не столкнулась с проезжающим мимо человеком, и первым заговорил.

— Ладно, куколка, не парься. Это так, просто мысли, — он сказал почти легко, но пальцы на её руке сжались сильнее, чем нужно.

Лиэрин обернулась на него, но он уже вернул себе ухмылку, глядя куда-то мимо. Будто этой минуты тишины вообще не существовало. И всё же в груди у неё осталась заноза: он сказал всерьёз. Она это знала.

***

Они покинули каток, возвращая коньки, и шагнули в шумный двор Сомерсет-Хаус. Воздух пах жареными каштанами, напитками и едой. Кафе, в которое притащил ее Грэнтэм, оказалось небольшим, но уютным: огоньки на окнах, запах кофе и корицы, в меню рядом с латте и какао мелькали вина и крепкие напитки. Лиэрин машинально заказала себе латте, а Чарльз, не моргнув, ткнул пальцем в графу с виски.

— Тебе вообще можно? — прищурилась она.

— Мне можно, — ухмыльнулся он, передразнивая ее интонацию и забирая чек, — Не забывай, рыжуля, я тут взрослый, мне-то уже восемнадцать.

— Мне в феврале тоже будет... — она лишь покачала головой, почти рассмеявшись от того, как парень гордится тем, что родился на несколько месяцев раньше.

— Вот именно, будет, — Чарльз тут же подхватил, — А у меня уже есть. Так что слушайся старших, куколка.

Он откинулся на спинку стула и с таким видом поднёс стакан к губам, будто только что выиграл мировое первенство.

— Гордишься, да? — не удержалась Лиэрин.

— Конечно, — улыбка стала шире, как у довольного кота, — Ты там своё молочко молча пей, а я пока буду казаться серьёзным мужчиной.

— Латте, идиот, — фыркнула она и сделала глоток, стараясь скрыть улыбку.

Чарльз хмыкнул, отставил стакан и какое-то время крутил его в пальцах, глядя сквозь янтарную жидкость. Задумался о чем-то, но быстро отвел голову в сторону, будто откидывая неугодные мысли.

— Кстати, — голос стал чуть тише, без привычной бравады, — Ты же спрашивала, чем я занят, когда не достаю тебя сообщениями?

— Боже, а я думала, ты этим и живёшь, — парировала Лиэрин, но уже мягче, чем обычно.

— Чаще всего,— ухмыльнулся он, но блеск в глазах на миг дрогнул, — Но иногда родители таскают меня на выставки. С картинами.

Лиэрин удивлённо подняла бровь:

— И как?

— В целом нормально, — Чарльз пожал плечами, сделал глоток и чуть скривился, — Раньше кайф ловил, когда хвалили. Типа, критики, гости, все эти "господин Грэнтэм, восхитительно"... эго раздувало, не скрою.

Он проронил нервный смешок, но быстро отвёл взгляд в сторону, постучал пальцами по стакану.

— А в этот раз всё мимо. Стоял там, слушал, а внутри пусто. Не цепляло вообще. И от этого, знаешь... даже обидно. Как будто разучился получать удовольствие от того, что раньше казалось важным, — уголки губ подлетели вверх и он как-то резко откинулся на спинку стула, словно хотел сбросить с себя лишнюю серьёзность. Но Лиэрин заметила, что улыбка все равно не коснулась глаз, — Вот так и умирает искусство, рыжуля.

Они ещё какое-то время сидели, разговор сбился на более лёгкие темы. Чарльз что-то рассказывал то про поездки, то про нелепых знакомых из "тусовки", вставлял колкие комментарии, и Лиэрин иногда парировала, но ловила себя на том, что слушает внимательнее, чем собиралась. Только вот с каждым новым бокалом его речь становилась рваней, а движения гораздо резче. Он смеялся чуть громче, чем нужно, пальцы всё чаще постукивали по столу, будто внутри что-то начинало зудеть и проситься наружу. На третьем бокале она нахмурилась, на шестом – впервые почувствовала тревогу, но не за себя, а за то, что может произойти.

— Слушай, наверное, уже хватит, — осторожно сказала Лиэрин, кивнув на бокал, когда янтарная жидкость в его стакане опустилась ещё ниже.

— Расслабься, ангелок, — он махнул рукой, расплываясь в улыбке, но в стеклянных глазах уже не было намёка на веселье. Там клубилось что-то острое, нервное.

Она тяжело выдохнула и посмотрела в окно. За стеклом уже темнело: фонари зажглись, гирлянды на улицах стали ярче, прохожие плотнее закутывались в пальто.

— Пойдём-ка на воздух, — наконец сказала она и встала, не дожидаясь его ответа, — Иначе нас отсюда выведут.

Чарльз рвано рассмеялся, залпом допил остатки и поднялся, вяло поправляя воротник пальто.

На улице было зябко и влажно, казалось, что воздух полностью пропах рождественскими запахами. Но в его шагах, слишком быстрых, и в смехе, слишком громком, Лиэрин уже чувствовала – сейчас из него полезет то, что он обычно прячет за ухмылками. Оттого и атмосфера становилась мрачнее, а огоньки вокруг – тусклее. В какой-то момент Чарльз резко свернул в боковой переулок. Здесь было тише и темнее, только жёлтый свет одинокого фонаря разливался по мокрой брусчатке, отражаясь в лужах. С площади доносился глухой смех и музыка, но они звучали будто из другого мира. Здесь почти не было прохожих, только их шаги и редкий плеск воды под ногами.

— Знаешь... — вдруг выдохнул он, голос стал ниже, хрипловатее. Чарльз шёл так быстро, что Лиэрин еле поспевала за ним, — Иногда кажется, что я могу вот так сидеть с тобой, болтать про всякую хрень... и почти поверить, что мне этого достаточно.

Она настороженно повернула голову. Улыбки не было. Даже ухмылки. Девушка потянула его за край пальто, чтобы он замедлился.

— А потом... — юноша резко фыркнул, сжав челюсть, — Потом понимаю, что ты всё равно смотришь сквозь меня. Всегда. И это... заебало, Ли.

Она не успела ответить, как Чарльз резко остановил ее и шагнул ближе. Ладонь упёрлась в стену рядом с её головой, и кирпич ударил в спину. От него пахло алкоголем, смолами и пряностями – чуть резче, чем должно быть.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — он говорил сдавленно, и голос срывался то на злость, то на отчаяние. — А ты всё – Тео, Тео... а он тебя даже слышать не хочет, жмёт каких-то баб за углом, чтобы забыть о ссоре, а на следующий день делает вид, будто ничего и не было. Тебе самой-то приятно так унижаться? От него извинение получить – чудо, он думает, что всегда всё делает правильно, а все вокруг играют против него.

Он выдохнул резко, почти сорвавшись:

— Я мудак, Лиэрин. Я вёл себя, как мразь. Но я хотя бы могу сказать это. Могу извиниться. Я бы все деньги отдал за то, чтобы обернуть время вспять.

Лиэрин застыла, сердце ударило в горло. Он был слишком близко. Слишком настоящий. И только сейчас стало ясно: когда он пьян, то маска слетает моментально. Перед ней был не колкий клоун, а кто-то, раздавленный собственными чувствами.

Грэнтэм сделал еще один шаг навстречу, схватил её за плечо и вжал сильнее в холодную стену. В следующий миг его губы врезались в её со всей грубостью и отчаянием, так, будто он хотел заткнуть ей рот, а не поцеловать.

Лиэрин дернулась, зубы сомкнулись, больно укусив его нижнюю губу. Вкус крови тут же расплылся между ними. Она не оттолкнула, просто застыла, не зная, что сильнее: жалость, растерянность или ненависть. А была ли вообще ненависть?

Чарльза будто удар током пробил. Его всего трясло: плечи, руки, даже дыхание сорвалось на короткие судорожные вдохи. Он отпрянул на полшага, но ладонь всё ещё сжимала её плечо. На губах блеснула тёмная капля крови.

— Чёрт... — он выдохнул, облизавшись и опустив голову так, что чёрные волосы задели её щёку, — Ты... ты...

Юноша тяжело дышал, а губы дрожали: то ли от боли, то ли от укуса, то ли от чего-то куда более глубокого. Он снова наклонился ближе, словно хотел повторить поцелуй, но не смог. Вместо этого его лоб коснулся её виска, дыхание сбилось, и вдруг Лиэрин почувствовала – горячее, резкое – его слёзы. Они падали на её кожу неровными каплями, будто вырывались из него силой.

— Ты... не понимаешь... я столько раз представлял... — голос сорвался и он всхлипнул, судорожно вдыхая, — И думал, что смогу держать всё в голове. Что хватит фантазий.

Он вжимался в неё сильнее, до боли, будто хотел раствориться в её тепле, иначе его разорвёт.

— А теперь я не могу. Теперь слишком много внутри. И ты... и ты не оттолкнула...

Лиэрин поджала губы, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Ей должно было быть страшно, но страха не было. Только странное, липкое узнавание. Его дрожь слишком напоминала её собственную, ту, что она переживала в те дни, когда Тео молчал. В голове эхом всплыли слова матери: "Может, это не ненависть. Может, он не так прост".

И вдруг стало ясно: ненависть – это только ярлык, за которым она пряталась всякий раз, когда он снова писал, снова шутил, когда она снова возвращалась. Но сейчас, когда маска сорвалась, перед ней стоял не враг, не тот, кто издевался, а такой же надломленный человек. И его слова про Тео... они были правдой, самой мерзкой и самой честной одновременно.

Ненависть, злость, раздражение – все перемешалось в одно, улеглось где-то глубоко внутри, такое невесомое, почти ненастоящее. Игра в клоуна, ехидная маска, которая всегда прятала истину, наконец слетела, и рыжеволосая не нашла ничего, что могла бы сказать. Чужие горячие слёзы скатывались по её виску, по щеке, и от этого внутри всё сводило тугой пружиной. Она должна была оттолкнуть. Должна была крикнуть, врезать кулаком, убежать прочь. Но тело будто отказалось слушаться. Её руки остались прижаты к стене, и всё, что она смогла сделать – это широко распахнуть глаза и замереть.

Но кому она должна была? Чарльзу, себе или Теодору? А, может, и не должна была никогда вовсе?

Мысли кружили в голове, как рой бешеных ос. Некоторые из них жалили, некоторые пролетали мимо, но в висках пульсировало так, будто голова сейчас взорвётся. Чарльз тяжело дышал, пряча лицо у неё в шее, и его голос звучал так, будто он разрывается изнутри:

— Ты не понимаешь... если ты исчезнешь... если уйдёшь, если по-настоящему отвернешься, — он сжал её сильнее, до боли, — Я не знаю, что со мной будет. Ненависть была для меня чем-то вроде топлива, я думал, что этого хватит, но я устал.

От того, что происходило внутри, ни одно слово так и не сорвалось с ее губ. Только молчание, в котором судороги Чарльза становились всё заметнее, а её собственное дыхание всё чаще сбивалось на резкие вдохи. Надо было что-то сказать, но вместо этого её рука сама поднялась и неловко легла ему на голову. Она пару раз похлопала его по волосам, совсем глупо, как ребёнка, будто этим можно остановить ту дрожь, что выворачивала его изнутри. И в тот же момент ей стало неприятнее всего – не от него, а от того, что внутри что-то откликнулось.

"Может быть, это я, все-таки, веду себя как мразь?"

Чарльз зацепился за это прикосновение, как утопающий за край, и теперь казалось, что отпусти она руку, и он рухнет. В следующую секунду Грэнтэм снова наклонился к ней. Уже не резко, не так, как раньше, когда хватал, чтобы выплеснуть боль, скопившуюся внутри. Его губы коснулись её осторожно, будто проверяя, не прогонит ли сейчас. Лиэрин не двинулась. Стояла, прижатая к стене, и казалось, что её тело отключилось, оставив его целовать куклу. И только когда он уже начал отстраняться, смущённо, как будто собирался извиниться, она дрогнула. Пальцы скользнули по его затылку, сжали волосы, и губы всё-таки ответили медленно, неловко, но живо.

Чарльза снова затрясло, казалось, сильнее, чем прежде. Он замер, вскинул взгляд на неё, и в глазах мелькнуло такое, что Лиэрин ещё никогда не видела – страх и счастье одновременно. Его дыхание сбилось, он почти задохнулся от переизбытка, а потом снова и снова начал касаться её губ, проверяя, не показалось ли ему. Хватка Грэнтэма на плече ослабла, стала осторожной, будто он боялся, что девушка, как фарфоровая чашка, сейчас выскочит из рук и разобьётся. Рыжеволосая позволяла, и от этого у него в висках грохотало, будто кровь вскипала.

И вдруг она тихо, выдохом, почти без сил, проговорила:

— Ты такой идиот, Чарльз.

Не так, как всегда. Не с ненавистью, не с раздражением. А мягко, почти устало, будто смирялась с тем, что он такой, какой есть. Грэнтэм отстранился ровно на пару сантиметров, смотрел в её лицо, не моргая, и на лице дрогнула улыбка. Впервые за всё время слово "идиот" стало самым близким, что он когда-либо слышал от неё.

— Пусть я и идиот, но если это последний раз... — выдохнул он ей в губы, — я хотя бы запомню тебя такой.

— Да ладно, последний раз? — она вскинула брови и невольно сжала волосы на его затылке сильнее, — Слушай, я только что сделала то, чего боялась сама. Придётся рассказать Теодору, иначе я не выдержу того, как совесть душит. Это конец. Может, он и трахался с кем-то на стороне, но я сейчас поступила как полная сука.

— Ты, знаешь, осучилась еще в момент, когда вообще согласилась пойти со мной куда-то. Если не раньше, — его слова сорвались на нервный смех где-то у ее щеки. Чарльз слегка покачнулся, но удержался на ногах, сильнее уперевшись рукой в стену, — Ну, он трахался, а ты нет. Проигрываешь.

Лиэрин лишь цокнула языком и откинула голову к стене, закрыв глаза. Мысли роились, сталкивались, и каждая новая впивалась в сердце. Но поверх всего накатывало одно: она предатель. Даже если Чарльз забудет завтра, она не сможет. Она расскажет Тео. Не всё, только то, что нужно, чтобы разорвать. Чтобы он не копался, не задавал вопросов. Скажет, что они разные, что устала, что не получается. Враньё. Полуправда. Но честнее она всё равно не сможет, потому что была жалкой слабачкой. Нужно было уйти раньше. Нужно было бежать, когда мысли о его измене только начинали покалывать. Но она осталась, и теперь сожалеть о содеянном было поздно.