Глава 21.

Два месяца растянулись для Лиэрин вязко, будто дольше, чем нужно.

Ноябрь ушёл под дождями и серым небом: холодные утра в тесном автобусе, бесконечные контрольные, звонки из больницы и пустая квартира, где каждый шорох эхом отскакивал от стен. Отец приходил поздно, садился за стол с бокалом и молчал. Иногда задерживал на ней взгляд, словно собирался что-то сказать, но так и не решался. Лиэрин уже привыкла к этому сухому молчанию, к этому дому, который уже давно казался чужим. Отец был для нее фигурой скорее не близкой, а просто обязательной – он есть, он всё равно контролирует, но и она особо не нарушает негласные правила, поэтому их конфликты исчерпались, оставив после себя только тягучий след тишины.

Лиэрин всё чаще сидела за учебниками по праву и истории, заучивая страницы до одури, пока буквы не расплывались. Музыка же становилась пустой. Она пыталась играть, но слышала лишь чужие мелодии, чужие чувства, которые не имела права присвоить себе. Каждый звук звучал фальшиво, а собственные творения так и не сумели родиться из-под пальцев, намекая о том, что это – не её место. Музыка не даст того, чего она хочет: не даст признания, не даст громкого имени. Даже если Лиэрин удастся написать что-то самой, то это будет пресно, неинтересно, и утонет в огромном количестве тех произведений, что действительно заслуживают внимания. Музыка осталась как хобби, как должное, чтобы закончить школу. Она приносила стипендию, позволяла учиться среди тех, кто отдал огромные деньги ради места за этими партами. Но не более.

К декабрю школа преобразилась: на лестницах развесили мишуру, в столовой пахло корицей и печеньем, а младшие классы с визгом носились по коридорам, обсыпая всех блёстками. Все говорили о рождественском бале, обсуждали платья, партнёров, наряды. Лиэрин слышала обрывки разговоров, но чувствовала себя зрителем, будто эта жизнь идёт мимо.

С Тео всё выглядело так же, как раньше. Он снова сидел рядом, мог легко коснуться её, шепнуть что-то на уроке, улыбнуться коротко и тепло, подвезти до дома. Со стороны казалось, будто никакой ссоры и последующей тишины между ними не существовало. Но для Лиэрин эти прикосновения больше не согревали. Глубоко внутри, почти на бессознательном, сидел холодный ком: память о том, что он умеет исчезать, оставляя её в пустоте. Они больше не спорили, не повышали голос. Фролло позволяла ему объятия, были и поцелуи, но на этом все заканчивалось. После того разговора Лиэрин не могла заставить себя полностью открыть двери. Она могла смеяться с ним, идти рядом, быть "вместе", но не до конца. Каждый раз, когда Тео обнимал её, наклонялся за поцелуем, в глубине сознания, царапая, всплывала незваная мысль: он может уйти так же легко, он может изменить, он может сделать вид, что её не существует.

Чарльз тоже оставался где-то рядом. Не так навязчиво, как раньше; скорее расслабленно, будто позволял себе подождать. В школе он почти не подходил: иногда кидал колкость на перемене, иногда ловил её взгляд и ухмылялся, иногда неприятно разглядывал настолько долго, будто вырезая в собственной голове ее профиль, но не больше. Зато в телефоне он был стабилен, как будильник. Каждое утро и каждый вечер экран вспыхивал его сообщениями: то какая-то смешная картинка, то язвительный комментарий, то нарочито сладкое "сладких снов, куколка", от которого глаза непроизвольно закатывались. Иногда он вдруг приглашал куда-то, как ни в чём не бывало, и так же спокойно принимал отказ или молчание. Лиэрин уже перестала беситься до трясучки, потому что это стало чем-то вроде привычного фона.

Тео об этом не знал. Лиэрин не рассказывала: сама не понимала, то ли потому что не хотела лишних вопросов, то ли потому что в глубине души не хотела разрывать эту тонкую связь, пусть и сама себе не признавалась. Она ловила себя на том, что постоянное присутствие Чарльза в какой-то степени избавляло её от одиночества. Каждый раз, когда на экране всплывали уведомления с его сообщениями, девушка злилась, раздражалась, но всегда читала, периодически отвечала, и всё яснее понимала, что ему больше некому писать, кроме неё, что все свои эмоции Чарльз вываливает именно на неё. Возможно, иногда в голове всплывала мысль – "почему я так не умею?". Если слушает она, то почему Чарльз не может послушать в ответ?

В начале декабря мать наконец вернулась из больницы. С её приездом исчезла мёртвая тишина, в которой каждый удар ложки о стенку фарфоров чашкой звенел как выстрел. Появились шаги, мягкий скрип половиц, запах тушёных овощей и тихий голос, от которого Лиэрин уже успела отвыкнуть. Всё это вместе оказалось сильнее любых слов – дом снова стал домом, а не пустой коробкой, где каждый вечер напоминал о чьей-то вине. Даже отец изменился. Первое время он ходил мрачный, избегал встреч, но постепенно собрался с мыслями и сдался. В какой-то вечер, сидя напротив дочери за ужином, он наконец сказал то, чего Лиэрин не ждала услышать:

— Я был неправ.

Просто и сухо. Без оправданий и обещаний, но достаточно, чтобы воздух в комнате стал другим. Лиэрин смотрела на него и понимала: он говорил это не как человек, который хочет выпросить прощение, а как тот, кто наконец признал очевидное. Будто принял, что рано или поздно она сама сделает выбор, опираясь на собственные ошибки. Он больше не учил, больше не упрекал, а в его взгляде было нечто большее, чем просто осуждение за его выбор. На секунду в голове Лиэрин даже промелькнула мысль о том, что, может, отец тогда говорил правду.

***

Воскресное зимнее утро выдалось редким подарком: туманным и почти безмятежным. На стекле выступил тонкий узор из инея, словно кто-то нарисовал замысловатые ветви прямо холодными пальцами. Ветки деревьев за окном были покрыты тонкой ледяной коркой, и в редких лучах солнца они мерцали, будто хрусталь. Улица дышала влажным воздухом, асфальт блестел после ночного дождя, и каждый шаг прохожих отдавался звонким хрустом по тонкой корке льда.

В доме стояло необычное затишье. Не давящее, как раньше, а успокаивающее, словно стены сами выдохнули после долгих месяцев напряжения. Лиэрин сидела у себя в комнате, завернувшись в мягкий свитер, с книгой по истории на коленях. Читала медленно, по несколько раз возвращаясь к одному и тому же предложению, потому что мысли всё равно ускользали: то в сторону школы, то в сторону Тео, то в сторону предстоящего рождественского балла, на который совсем не хотелось идти.

В дверь тихо постучали.

— Можно?

Мать выглянула из-за косяка. Всё ещё бледная, с усталостью в чертах, но её глаза наконец перестали быть потухшими. Лиэрин кивнула, и женщина вошла, села на край кровати, согревая ладони о кружку с чаем.

— Как ты? — спросила она просто, без нажима.

— В порядке, — Лиэрин ответила на автомате, так же, как и отвечала отцу. Но, одумавшись, она заметила, что мать вглядывалась в её лицо внимательнее, чем кто-либо.

— Ты изменилась, — тихо сказала она, — Стала... строже, что ли. Взрослее. И всё время с книгами. Девочка моя, я помню тебя совсем другой.

Рыжеволосая замялась. Она отложила учебник в сторону и обхватила руками колени, сделав глубокий вдох.

— Может быть... мне было тяжело в новой школе. И без тебя тоже.

Мать слегка подалась ближе, отставила кружку на стол и коснулась её плеча, пальцами осторожно поправила выбившуюся прядь волос.

— Я знаю. Отец рассказывал мне мельком, что тебе тяжело на новом месте. Без подробностей, но я подозревала, что ты сутками сидишь за учебниками.

— Не в этом дело, — рыжеволосая покачала головой, подбородком уткнувшись в колени. Она уставилась на стекло, где иней разросся сложным узором, и вдруг подумала, что линии похожи на цветы, только вымерзшие, неживые.

— Ангел мой, ты говорила, что у тебя кто-то есть. В нашем телефонном звонке, помнишь? — мать слабо улыбнулась, будто пытаясь разговорить дочь, понять, что у той творится на душе.

Она не давила, но в её голосе была та самая интонация, от которой не спрячешься: забота, смешанная с тревогой. Женщина видела всё – потухший блеск в глазах дочери, равнодушие к музыке, которую та ещё недавно любила, и странный, новый интерес к книгам по праву и истории. Будто кто-то переключил рычаг, и Лиэрин стала совсем другой.

Лиэрин замерла. Щёки слегка запылали, будто она снова была ребёнком, застуканным за чем-то запретным.

— Мам... — выдохнула она, пряча взгляд.

— Я не лезу, — поспешно сказала мать, чуть поднимая ладони, будто сдаваясь, — Просто хочу знать, он хороший?

Рыжеволосая прикусила губу. На языке вертелось привычное короткое "да", но воспоминания всплыли слишком ярко: холодные дни тишины, прикосновения после, будто ничего не случилось, слова, которых она ждала, но так и не услышала.

— Я не знаю, — сказала она наконец, и голос прозвучал глухо, — иногда да. Иногда... нет.

Мать кивнула, не отводя взгляда.

— Значит, ты всё ещё не уверена. Это нормально. Только смотри, Ли... рядом должен быть тот, с кем тебе легче дышать, в ком ты уверена до конца.

Слова матери больно кольнули — "в ком ты уверена до конца". Тео в её мыслях сразу оказался рядом с этой фразой, и так же быстро рассыпался. Уверенность была там, где её не должно было быть.

— Мам... — голос сорвался, и она нервно провела ладонями по ногам, будто стирая невидимые пятна, — Есть ещё один.

Мать нахмурилась, но не перебила.

— Я его ненавижу, — выдохнула Лиэрин, быстро, резко, отчего-то боясь не успеть договорить, — Но он всё время рядом. Пишет, звонит, говорит гадости, потом шутит, потом снова достаёт... Я его отталкиваю, он всё равно возвращается. Всегда. И... он делает то, чего я не прошу. Материально помог. Прикрыл меня там, где мог бы наоборот выставить. Иногда я думаю, что он просто издевается... а иногда, что без этого я бы вообще не справилась.

Она прижала ладони к лицу и глухо закончила:

— Я не хочу в этом признаваться, но иногда именно это и помогает.

Лиэрин не рассказывала подробно. Не говорила, что по началу он задевал ее словами о матери, цеплялся за внешность, а после – уговорил своего отца оплатить лечение. Рассказ был поверхностный, обхватывающий то, что сейчас волновало больше всего.

Мать молчала дольше, чем нужно. Просто сидела, чуть сдвинув брови, и пар из остывающего чая тонкой струйкой поднимался между ними. Потом она медленно потянулась и убрала руки дочери от лица, сжала их в своих ладонях.

— Ли... — сказала она мягко, устало, но спокойно, — Знаешь, иногда люди помогают странно. Не так, как мы хотим. Не так, как нам было бы проще принять. Но помощь от этого не перестаёт быть помощью. Может, стоит посмотреть шире. Не лепить на него только один ярлык – "ненавижу". Может, он не так прост.

Лиэрин нахмурилась, губы дрогнули в возражении, но она не нашла, что стоит сказать. Её сердце колотилось от того, что кто-то наконец услышал этот признанный вслух парадокс: ненависть и облегчение в одном лице.

— Я не говорю, что он твой человек, — добавила мать тихо, — Но, может, именно потому, что он не спрашивает и не требует, а просто делает... тебе стоит признать, что это тоже частью картины.

Она провела пальцами по её щеке и погладила рыжую прядь.

— Не бойся смотреть на людей целиком, даже если это пугает.

Слова матери застряли где-то в груди и начали расползаться теплом, почти болезненным.

— Посмотреть шире... — она повторила глухо, будто пробуя на вкус, — Может быть, ты права.

Она стиснула пальцы, неуверенно улыбнувшись уголком губ.

— Я всегда заставляла себя видеть в нём только худшее, потому что так проще. Так я хотя бы знала, как к нему относиться. А если он не только такой... — её голос дрогнул, — То это уже не ненависть. Это что-то другое. И оно ещё хуже пугает.

Мать лишь сжала её ладонь крепче.

— Бояться – это тоже нормально. В страхе и растерянности иногда лучше видно, кто рядом по-настоящему.

Лиэрин прижала колени к груди, уткнулась в них лбом и впервые позволила себе не спорить. Мамины слова гудели внутри, словно оставили зарубку: посмотреть шире.

Они ещё немного сидели в тишине. Мать снова взяла кружку, осторожно отпила, и комната наполнилась обычными, земными звуками: шорохом чашки по столу, тиканьем часов, лёгким стуком батарей. Казалось, напряжение растворилось, и на смену пришло спокойствие, которое обычно появляется перед рождественскими праздниками, которые так любила Фролло.

Когда женщина ушла, Лиэрин какое-то время смотрела на страницы учебника, но буквы не складывались в слова. Телефон дрогнул рядом, пустив легкую вибрацию по столу. Очередное сообщение.

"Пошли погуляем, рыжуля :)"

Обычно она бы закатила глаза, бросила телефон на кровать и вернулась к книгам. Но мамины слова всё ещё крутились в голове: "не лепи на него только один ярлык... посмотри шире".

Палец завис над экраном. Она усмехнулась, горько и почти беззвучно.

"Пошли."

Отправила. И сразу же сердце забилось быстрее, будто она нажала не ту кнопку, будто совершила глупость, которой теперь уже не отменить.

"Адрес свой скинь" – сообщение догнало ее почти мгновенно, она даже не успела подумать о содеянном.

Девушка нахмурилась.

"Зачем?"

Ответ не заставил себя долго ждать:

"Для того, чтобы я к тебе в окно залезал по ночам"

Она закатила глаза так сильно, что почти стало больно. Бросила телефон на кровать, упала на подушку лицом и пробормотала в неё:

— Дебил, — но пальцы сами снова потянулись за телефоном, как будто желая увидеть продолжение.

"Такси, куколка. Через двадцать минут у дома. Я не собираюсь ждать тебя полтора часа, пока ты на автобусе будешь тащиться."

Лиэрин резко села, рывком подогнув под себя ноги.

— Чёрт, да кто ты вообще такой, чтобы... — она не договорила, потому что в груди поднялась горячая волна, перехватившая горло. Он опять решал за неё, и от этого хотелось и ударить, и рассмеяться, и спрятать лицо руками, и ненавидеть. Лиэрин решила не спорить, просто скинула адрес.

"Принято, заказал. Для окна выберу день потеплее :)"

Экран мигнул, и она почти услышала его голос за этой строкой. Лиэрин зло выдохнула, прижала телефон к груди и застонала в подушку. Хотелось швырнуть его в стену, написать "иди к чёрту" и не выходить из дома. Но через минуту она уже стояла у шкафа, машинально перебирая вешалки. Сначала достала футболку и джинсы, но тут же отшвырнула обратно. Рука сама потянулась к клетчатой юбке, к светлому тёплому свитеру с высоким горлом, к длинному пальто. Зачем? Для кого?

— Чёрт, — прошептала она, натягивая колготки и завязывая шнурки на ботинках слишком резким движением.

Девушка снова посмотрела в зеркало, покрутившись. Выглядела... хорошо. Даже слишком. И это бесило. Лиэрин нарочито взъерошила кудри на голове, прикусила губу, словно хотела стереть с себя лишнюю старательность, сделать вид, что она совершенно не готовилась. Телефон снова дрогнул в сумке: "ВЫХОДИ!!! Уже подъезжает"

Она тихо выдохнула, схватила ключи и спустилась вниз. В груди клубился тот самый горячий ком: смесь злости, смущения и какой-то странной предвкушённой катастрофы. Ей было некомфортно, она чувствовала себя не в своей тарелке, но все равно шла, словно в клетку к голодному зверю.

На лестнице половицы жалобно скрипнули, и Лиэрин поймала себя на том, что шагает слишком быстро, будто убегает от самой себя. Она на секунду замерла в прихожей, прислонилась плечом к стене, сжала ремешок сумки так, что костяшки побелели.

— Лиэрин, ты куда? — послышался отцовский голос из гостиной. Без осуждения, обычный, спокойный голос.

— По делам, — выдавила рыжеволосая, поспешно натягивая шарф, будто он может защитить от приближающегося допроса.

— С кем? — отец вышел в коридор, в руке кружка, на лице – тонкий интерес, но взгляд цепкий.

Она сжала зубы почти до скрипа, уставившись в замок двери.

— Одна.

— Лиэрин, — сказал он чуть твёрже, но без нажима, просто так, как умел: давлением в голосе, от которого внутри всё равно что-то сжималось.

Девушка обернулась, будто отбиваясь, и выпалила:

— С Грэнтэмом.

Секунда тишины. А потом уголки его губ дрогнули. Лиэрин в ужасе поняла, что это довольство.

— Вот это правильно, — сказал он спокойно. — Наконец-то...

— Отстань, papá, — напоследок выпалила Лиэрин и выскочила на улицу, громко хлопая дверью и намекая, что его бредни она слушать не намерена.

Холодный воздух хлестнул в лицо, обжёг щеки, но облегчения не принес. В ушах всё ещё звенели слова отца, его довольная интонация. Казалось, будто каждый человек в ее доме, каждый элемент интерьера уже на стороне Чарльза, а не на её. У обочины стояло такси, его фары прорезались сквозь густой туман. Водитель, молодой парень, опустил стекло и коротко кивнул:

— Лиэрин Фролло? Грэнтэм заказывал.

— Чудесно, — пробормотала она сквозь зубы и, сжав ремешок сумки, забралась внутрь.

Машина тронулась. В салоне пахло дешёвым освежителем и сигаретным дымом, прилипшим к обивке. Дворники с монотонным скрипом разгоняли капли по стеклу, и этот звук только сильнее топил её в собственных мыслях. Казалось, что пространство вокруг сжимается: такси превращается в капсулу, где спрятаться от себя невозможно.

Лиэрин поймала себя на том, что считает фонари за окном – один, второй, третий – лишь бы не думать. Но всё равно между вспышками света вставал Тео. Его глаза, его холод. И мысль, что, может быть, именно в этот момент он где-то с кем-то смеётся так же, как раньше с ней. Теперь фантазии об этом все чаще овладевали разумом, хотя, казалось бы, у них все "нормально". Только вот внутри уже давно плодилось недоверие, в котором Фролло почти захлебывалась.

Что я делаю?

Я еду к Чарльзу. К чёртовому Чарльзу. Добровольно.

Ладони вспотели, когда Лиэрин прижала их к коленям. Она не понимала, чего ждёт. Ссоры? Шуток? Ещё одной провокации? Очередных унижений? В груди клокотала смесь: злость на его наглость, злость на свою слабость и мучительная, липкая потребность хоть чем-то заткнуть дыру, оставленную Тео.

Девушка зажмурилась и прижала лоб к холодному стеклу. Просто один вечер. Просто отвлечься. Грэнтэм всегда умел это делать – отвлекать. Даже если это превращало жизнь в хаос.