Глава 13. Кассиан

Судьба единственного сына Верховного правителя Светлого двора с самого детства была покрыта тернистыми зарослями.

Мальчик рос один, не ведая родительского тепла, ведь король мечтал провести на троне вечность, а родившийся наследник грозился отобрать у него желанное. Власть Шарона утекала по крупицам и, чем быстрее Кассиан рос, тем скорее бежали эти часы.

Год за годом мальчик пытался заслужить любовь отца. Год за годом король ожесточался все сильнее. Мысль свержения породила в сердце Шарона червоточину.

Неугодный наследник собирал пытливые взгляды, порождал вокруг себя неугомонный шепоток. Он все отчетливей ощущал себя чужим, но никак не мог понять, отчего.

Его мать, женщина с таким прекрасным и нежным именем, пропала, стоило мальчику появиться на свет. Любовь Шарона и Розари была подобна спичке: угасла так же быстро, как вспыхнула.

Кассиан взрослел, а ткущийся вокруг кокон не подающего надежд отпрыска становился все толще. Одним днем он перекрыл мальчику кислород. Как в старых сказках злая мачеха жаждала избавиться от падчерицы, король, не в силах бороться с собственным страхом, решился сослать сына в Двор Костей, самую порочную часть Земель.

Хельхейм. Достаточно одного слова, чтобы описать этот мрачный уголок – холод. Лед владел сердцами и глубочайшим слоем пронизывал землю. Двор, вдвое меньший Неблагого, внушал ужас каждому, кто проживал в Землях.

Двор Костей находился на северо-западе, вдали от Благого дворца, был погружен в вечную стужу и мрак, его извечно обдували ледяные ветры, а солнце не пробивалось сквозь черное небо никогда. Возвышающиеся над кладбищем и застывшей водной гладью шпили угрожающе встречали каждого, кто решался подойти близко и пройти по вымощенному вековым камнем мосту.

Когда Эйраэлл отрубил голову прежнего правителя и, приказав разлить кровь убитого по бокалам, испил ее в кругу придворных, Двор Костей прозвали царством мертвых. Здесь развлекались, заменяя спинами хобов обеденные столы, выстраивали людей, затуманенных магией, как мишени, чтобы тренироваться в стрельбе из ледяных луков, и пили из стеклянных кубков кровь врагов вместо вина.

Шарон подписал с Эйраэллом договор, по которому отдавал мальчика в полное распоряжение. Той бумагой он отказался от сына.

Мальчик, не получавший любви рядом с отцом, после ссылки лишился ее вовсе. Отвергнутому Светлым Двором наследнику выпала доля вырасти в окружении жестокости и зверств неблагих.

Кассиан помнил, как впервые вдохнул режущий легкие ледяной воздух, как шел за стражей, не чувствуя собственных ног и едва ли понимая, что происходит, как хрустел иней и захлопнулись с ревом голодного зверя ворота. Помнил, как заперся в отведенной комнате, чтобы спрятаться от теней, что казались острыми и грозились схватить за сапоги, и тишины, что пугала сильнее криков. Помнил, как не мог заставить себя улечься в постель: мысли о предательстве отца не давали ему покоя.

В Хельхейме воздух был вязким, здесь всегда пахло гарью от костров сожжения и металлом из пыточных, а при каждом вдохе в горле оседал кислый вкус крови. Кассиан решил, что так чувствуется гибель прошлого: оно, заключенное в кандалы, сгорает в жарком пламени. Сгорает предательство и отрешенность отца, сгорает безразличие матери, сгорает образ Благого Двора. Все, кроме веры в то, что любовь родителей еще можно заслужить. Все, кроме надежды на лучшее.

«Молодое животрепещущее сердце», – так Эйраэлл прозвал Кассиана в их первую встречу. Тогда же он пообещал исправить это.

И сдержал слово.

Наверное, это случилось, когда владыка Двора Костей впервые положил свою тяжелую, облаченную в кожаную перчатку ладонь на плечо Кассиана и передал право вынести приговор. Когда юноша впервые увидел вес собственного слова. Когда впервые стоял у костра лицом к лицу с адским воем того, кого покарал.

– Это дыхание власти, – произнес Эйраэлл в тот день, стоя рядом с Кассианом. Вечно бесстрастное лицо владыки, белое, будто вырезанное из мрамора, было обращено к огню. – Пекло пламени.

– Оно уничтожает, – стиснув зубы, процедил юноша. Из костра раздался хруст костей.

– Оно очищает и созидает, если укротить его, Кассиан.

Укротить холодными руками и ледяным сердцем.

Шли годы. Прежняя жизнь в Благом Дворе все больше походила на странный сон, а лицо отца в памяти Кассиана сохранило только выражение разочарования. Если Шарон делал все, чтобы превратить собственного сына в монстра, что ж, так тому и быть.

Робкий мальчик в прошлом перестал бояться теней и закрывать рот ладонью, чтобы не чувствовать кровавый привкус, холодный ветер больше не резал его кожу. Сердце его ожесточилось, а взгляд растерял наивное ребячество.

Эйраэлл больше не был чудовищем. Пока Шарон прятал своего монстра под маской добродетели, владыка Двора Костей позволял своему выходить в свет, позволял ему говорить. Он был честен и справедлив в своей жестокости. Он стал потерянному мальчишке наставником. Наставником, что сдержал слово и не взрастил в нем зерно отмщения.

Но потом пришла зима, что оказалась холоднее всех прежних. Она забрала правителя царства мертвых.

Весть о смерти Великого Эйраэлла разлетелась по Землям, как порыв шквального ветра. День за днем слухи множились, а краски вокруг образа нового правителя Хельхейма сгущались. «Темный Лорд. Темный Лорд», – шептали жители с трепетом. И с каждым шепотком Шарон становился все мрачнее. Если старик мертв, заключенный с ним договор превратился в ничто.

Говорили, новый правитель обладал глазами цвета пепла, а взор его пронзал насквозь. Он был юн. И теперь владел всем Неблагим Двором.

А потом, словно гром после молнии, шепот принес Шарону имя Темного Лорда.

Кассиан. Его родной сын. Сын, которого он собственными руками отправил в Двор Костей. Тогда это казалось спасением, но теперь обернулось проклятием.

Мысли о мести и страх потерять корону нахлынули на Шарона с новой силой. Вместе с злосчастным пророчеством, что повисло над его головой как дамоклов меч, это действовало разрушительно.

– Он не посмеет, – беспрестанно повторял король каждую ночь перед тем, как отойти ко сну. Слова его с каждым разом звучали все более отчаянно и остервенело. – Он не посмеет бросить вызов Светлому Двору.

Но глубоко внутри что-то шевелилось – чувство, не дающее покоя неделями. Оно жгло, как ледяное пламя, и пугало, что все только начинается.

Подвел черту сон, что явился Шарону одной из тревожных ночей.

Король стоял на мосту из терновых ветвей, над рекой, черной, как беззвёздное небо. С другого берега на него смотрел Кассиан, совсем юный, как в тот день, когда стража увела его, в венце, сотканном из колючих ветвей. В его руках горел факел, и свет от него не грел, а резал.

– Отец, – произнес он тихо. – Ты учил меня бояться тьмы. Но разве тьма страшнее тех, кто прячется в свете?

Шарон проснулся с криком. В горле его стоял вкус пепла. С тех пор он больше не упоминал имени сына. Но каждый раз, когда ветер с севера приносил запах гари и металла, он знал: это дыхание Хельхейма. Знал, что мальчик, которого он отверг, теперь правит смертью и имя его заставляет местных содрогаться, а кровь стыть в жилах.