глава 13

Она пыталась разобраться, что же такое счастье. Это понятие казалось ей таким зыбким и неуловимым, словно дым, что вот-вот улетучится от любого неосторожного движения или вздоха. Его невозможно было поймать и удержать в ладонях, как нельзя удержать солнечный зайчик или утренний туман над рекой. Раньше, в юности, одурманенной романтическими иллюзиями и пожелтевшими от времени книгами о чести и доблести, она видела его иным, кристально чистым и ясным, совершенно не таким, как сейчас. Она с гордостью, расправив плечи и высоко подняв подбородок, представляла себя успешным служителем закона, человеком в безупречно отутюженной форме, чья жизнь подчинена долгу и справедливости, чье сердце бьется в ритме с гимном порядку. Но ей даже не дали как следует отучиться, не дали сделать тот самый первый, важнейший шаг навстречу этой сияющей мечте. Ей, по сути, не дали нормально, как у всех, вступить во взрослую жизнь, сломав все планы одним жестоким, безжалостным махом, словно детскую пирамидку. А что теперь? Теперь, с горькой, едкой иронией, разъедающей душу изнутри, она ловила себя на мысли, что по-настоящему, до дрожи в коленках, рада тому, что ее, наконец, безоговорочно приняли в ряды бойцов мафиозного клана. Приняли своей, доверяют спину, ценят навыки, добытые в кровавых потасовках и бесконечных погонях. В этом безумном, перевернутом с ног на голову мире, где черное стало белым, а белое - серым и грязным, это было высшей, подлинной формой признания, и это признание грело ее израненную, озябшую душу теплом, которого она была лишена так долго, что почти забыла, каково это.

Дарси перевернулась на другой бок, сморщившись от резкой, дергающей, как удар тока, боли в животе и устремляя затуманенный, невидящий взгляд в темное, как чернила, окно. За стеклом, холодным и безразличным, царила непроглядная, густая мгла, такая же плотная и безысходная, как и ее мысли, опутанные паутиной сомнений и сожалений. Эта жизнь, полная опасностей, липкой крови, что въедается в кожу и память, и сомнительных, оставляющих осадок на душе сделок, была не той, о которой она грезила в шестнадцать, сидя на подоконнике и глядя на закат, окрашивающий небо в нежные, пастельные тона. Но той, прежней, светлой жизни, выстроенной из воздуха и мечтаний, судя по всему, никогда и не было суждено существовать где-то дальше, чем в ее воспаленном воображении. Отчего-то она знала это наверняка, с безоговорочной, почти фатальной уверенностью, без единой трепещущей тени сомнения. И по итогу, по злой, насмешливой иронии судьбы, эта самая судьба, словно шутник-трикстер, столкнула ее со стороны закона на сторону криминала, заставив поменяться местами понятия добра и зла. Ну что ж, видимо, она родилась на этой стороне баррикад, в грязи и отчаянии. Видимо, и умрет на ней же, с оружием в руках и без единой светлой мысли в голове. Может, это не так уж и плохо? Может, здесь, среди этих «отбросов», этих отверженных обществом людей, куда больше чести, настоящего, братского плеча и искренности, чем в полицейских участках, насквозь пропитанных ложью и лицемерием, куда она так стремилась когда-то, с пылом неофита?

Ночь давно вступила в свои владения, раскинув по небу черный, усыпанный мириадами мерцающих алмазов-звезд полог, а ей все никак не спалось. Мысли, как назойливые, злые осы, жужжали в голове, не давая покоя, впиваясь в сознание своими ядовитыми жалами. Льюис, несмотря на все свои похабные, откровенные шутки и вызывающее, порой невыносимое поведение, оставил ее одну в этой огромной, холодной кровати, не посягая на ее личное, тщательно охраняемое пространство. Он, к ее глубочайшему удивлению, оказался куда более тактичным, терпеливым и чутким, чем можно было предположить, глядя на его грубые, в порезах и ссадинах, руки и насмешливую ухмылку. Ему, похоже, вполне хватало того, что она с ним разговаривала, позволяла находиться рядом, проводила время в его обществе, не отворачиваясь и не хмурясь. Он, кажется, наконец добился своего - тонким, почти ювелирным упорством пробил брешь в ее броне, сложенной из страха, недоверия и старых обид. Она не просто обратила на него внимание, а начала всерьез, с некой внутренней, трепетной опаской, задумываться о том, что может, и правда, именно с ним, с этим наглым, испещренным шрамами, как летописью его бурной жизни, бандитом, она сможет обрести то самое призрачное, ускользающее счастье. И тогда она снова, по замкнутому, бесконечному кругу, возвращалась к извечному, мучительному вопросу: а что, собственно, такое счастье, и вообще, сильно ли оно ей нужно, если ради него придется отказаться от последних, таких хрупких, остатков гордости и самостоятельности, которые она так отчаянно цепляла, как якорь спасения?

В такие моменты, когда тишина в комнате становилась оглушительной, а тени на стенах начинали шевелиться и принимать зловещие очертания, отчаянно, до слез хочется молиться о том, чтобы сон, желанный и безмятежный, поскорее пришел, накрыв своим мягким, черным, как смоль, крылом, не давая мыслям зарыть тебя самого в глубокую, беспросветную, сырую яму отчаяния и самокопания.Дарси крутилась, ворочалась и вздыхала до самого серого, холодного, предрассветного утра, пока за окном не начал разливаться тусклый, белесый свет, так и не сомкнув глаз, горящих от бессонницы. И новый день начался для нее с того, что она была уже морально и физически вымотана, как после долгого, изнурительного боя, после ночного, мучительного мозгового штурма. Вставать никуда не хотелось категорически, все тело ломило, словно его переехал каток, а старая, не до конца зажившая рана на животе ныла с удвоенной, злой силой, напоминая о себе при каждом, даже самом неловком, движении. В комнате, нарушив давящую тишину, раздался настойчивый, но негромкий, почти вежливый стук в дверь. Дарси была больше, чем уверена, что это соскучившийся за ночь Льюис, но, к ее удивлению, распахнув дверь, она увидела на пороге Ису. Девушка выглядела хрупкой, как фарфоровая куколка, но в ее глазах, огромных и ясных, горел тот самый неугасимый, живой огонек, способный растопить любую тьму.

- Какие на сегодня планы? - спросила Исабель, заглядывая в комнату своим проницательным, ласковым взглядом.

- Никаких. Шефы дали отдохнуть, залечить раны. Можем делать что хотим, - усмехнулась Дарси, с трудом, преодолевая пронзающую боль, приподнимаясь на локте и уступая место на краю широкой кровати подруге. Боль, тупая и навязчивая, отозвалась в теле тяжелой волной.

- А жаль, я сама уже не знаю, чего хочу, - откровенно, по-детски вздохнула Исабель, опускаясь рядом, как перышко. - А у тебя чего такой потрёпанный, изможденный вид с самого утра? Будто тебя ночью по тренировочному залу волочили, да не один раз.

- Спала плохо, не переживай, в остальном все хорошо, - отмахнулась Дарси, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала вся та усталость, что копилась неделями, оседая на дне души тяжелым осадком.

- Ты уверена? - Иса пристально, с безошибочной материнской интуицией посмотрела на нее, и Дарси почувствовала, как под этим теплым, лучистым взглядом ее броня дает трещину, и хочется раскрыться, вывалить все свои сомнения, страхи и черные мысли, что грызут изнутри. Но она не имела права, не могла позволить себе эту роскошь - быть слабой.

- На все сто, - кивнула Дарси, с усилием, чувствуя, как ноют все мышцы, приподнимаясь выше на прохладных, шелковистых подушках.

В этот момент у Исы вновь зазвонил телефон, нарушив хрупкое спокойствие. Девушка посмотрела на экран, и ее лицо, такое открытое и чистое, на мгновение озарилось быстрой, как вспышка, надеждой.

- Ник?

-Неа, на этот раз Марк. После увидимся, - бросила Иса, уже вскакивая и снова превращаясь в вихрь неукротимой, солнечной энергии. Она стремительно, как ласточка, вылетела из комнаты, оставив за собой легкий, едва уловимый шлейф духов с запахом летних цветов.

Дарси проводила ее задумчивым взглядом. Было что-то в этой девушке такое заводное, живое, неподдельное, что заставляло верить в лучшее даже в самые мрачные минуты. Тот самый огонек, который даже все произошедшее с ней - горечь предательства, оглушительная стрельба и леденящий душу страх, постоянные угрозы жизни - не смогло до конца погасить, лишь притушило на время. Она напоминала лучик света, упрямый и настойчивый, пробивающийся сквозь толщу асфальта, посланный им всем, обитателям подполья и теней, самим богом в напоминание, что есть в мире и другая, чистая, светлая жизнь, полная простых радостей. Наверное, Николас именно так и думал, глядя на нее. Как, впрочем, и все они, затаив дыхание, наблюдая за этим чудом.Исабель вскоре забрал прогуляться в город Марк. «Лишь бы с ними все было хорошо,» - мысленно, с искренней теплотой, пожелала Дарси. Последнее время с прогулками у них действительно не удавалось, будто сама судьба строит им козни.

Оставшись одна, Дарси снова перевернулась на другой бок, тихо, сквозь стиснутые зубы, покряхтывая от пронзившей, острой боли в животе, что впивалась в плоть, как раскаленный нож. «Скорее бы уже эта чертова рана зажила окончательно, - подумала она с раздражением, чувствуя, как по телу проступает холодный пот. - Выматывает и тело, и душу.»

- Ну как ты? - в комнате, нарушая тишину, раздался низкий, спокойный, бархатный голос.

Дарси даже не услышала его шагов. Они были невесомы и тихи настолько, что девушке на секунду показалось, будто к ней подкрался не огромный, сильный парень, а маленький, бесшумный, грациозный котенок. Хотя, если вдуматься, у Льюиса и правда было что-то общее с большим хищным котом - та же плавная, хищная пластика, та же скрытая, звериная сила в каждом движении и то же умение быть незаметным, растворяться в тенях, когда нужно.

Парень молча, не спеша, обошел кровать и прилег напротив девушки, устроившись на самом краю и подперев голову рукой, чтобы быть с ней на одном уровне. Он не пытался ее обнять, не нарушал ее пространство, просто смотрел, и в его взгляде не было привычной насмешки, лишь тихая, сосредоточенная внимательность. Дарсия, в свою очередь, рассматривала его черты лица, освещенные мягким светом, пробивающимся сквозь жалюзи, - на удивление мягкие, почти правильные и довольно милые, но при этом выразительные и запоминающиеся, отпечатывающиеся в памяти надолго. Особенно шрамы. Их было так много, целая карта былых битв, уличных потасовок и давно забытых обид, но отчего-то они ей не просто не казались уродливыми, а очень даже нравились, делая его лицо уникальным, живым, настоящим, как старый, потрепанный дуб, видевший много бурь. Так и хотелось протянуть руку, с замиранием сердца провести по этим выпуклым, неровным линиям подушечками пальцев, читая его историю, как книгу, а следом, затаив дыхание, коснуться их губами, ощущая под ними живую, горячую, пульсирующую кожу, пытаясь таким нежным прикосновением сгладить всю ту боль, что им предшествовала.

- Дарси, - снова, чуть настойчивее, протянул парень, и девушка вздрогнула, поняв, что ушла в себя, в свои смелые фантазии, и так и не ответила на его простой, но такой важный вопрос.

- Рана всё болит, но в остальном все хорошо, не стоит переживать, - выдавила она, стараясь говорить ровно, скрывая одышку, вызванную болью и внезапным волнением.

Льюис молча, понимающе кивнул, его взгляд был серьезным и каким-то невероятно теплым, глубоким, как омут. Затем он медленно, плавно, давая ей время отстраниться, отпрянуть, как пугливому зверьку, притянул ее к себе. Дарси не сопротивлялась. Более того, все ее нутро, изголодавшееся по простому человеческому теплу, по ласке, по той самой базовой безопасности, которой ей так отчаянно не хватало все эти долгие, холодные месяцы, бессознательно, повинуясь древнему инстинкту, потянулось к нему. Она уткнулась носиком в его грудь, в грубую, пахнущую порохом, мылом и чем-то еще, сугубо его, ткань его футболки, и расслабленно, с бесконечным облегчением выдохнула, как будто сбросила с плеч тяжелый, невидимый груз. Так было невероятно хорошо, спокойно и безопасно, словно она нашла тихую гавань после долгого шторма. Его руки, большие, сильные, с выступившими венами и шрамами на костяшках, принялись медленно, почти невесомо, с неожиданной нежностью скользить по ее спине, поглаживая через тонкую ткань ночной рубашки, согревая кожу. По телу разлилась сладкая, ленивая истома, и она сама была готова замурлыкать от блаженного, чистого удовольствия, как тот самый котенок, с которым она его сравнила.

Сколько же она его отталкивала? Достаточно долго, месяцы, быть может, целую вечность. А он все ждал. Он все так же оставался рядом, как верная тень, несмотря на все ее заморочки, страхи и колючки, которые она так старательно, как дикобраз, выставляла напоказ, пытаясь защитить свое истерзанное сердце. Они лежали в полной, глубокой тишине, но это молчание было комфортным, насыщенным, живым, в нем не было ни капли неловкости или напряжения. Дарси, окончательно обессиленная бессонной ночью и нахлынувшими, такими долгожданными эмоциями, почувствовала, как веки наливаются свинцом и становятся тяжелыми. Дыхание Льюиса было ровным и глубоким, его сердце билось под ее щекой мерно, убаюкивающе, как колыбельная. И наконец, впервые за многие, многие мучительные часы, она уснула, по-настоящему, глубоко уснула, чувствуя себя в полной безопасности и испытывая долгожданный, сладкий душевный покой, окутывающий ее, как теплое одеяло.

Она проспала несколько часов, и когда проснулась, в комнате был уже полдень. Солнечные лучи, робкие и золотистые, пробивались сквозь полузакрытые жалюзи, рисуя на полу и стенах длинные, причудливые полосы, наполненные танцующей пылью. Она не сразу осознала, где находится, ее сознание медленно возвращалось из царства снов, но теплое, твердое, надежное тело рядом и тяжелая, уверенная рука, все так же лежащая на ее спине, словно якорь, вернули ее к реальности. Льюис не двигался, затаившись, боясь малейшим движением потревожить ее сон, и внимательно, не отрываясь, смотрел на нее темными, бездонными, внимательными глазами, в которых читалось что-то новое, незнакомое - тихая, почти благоговейная нежность.

- Ты давно не спишь? - хрипло, прокравшимся сквозь сон шепотом прошептала она, ее голос был скрипучим, осипшим от долгого молчания и сна.

- Неважно, - так же тихо, баюкая, ответил он, и уголки его губ, таких обычно искаженных усмешкой, тронула легкая, почти застенчивая улыбка, преображая все его суровое лицо. - Как самочувствие?

- Лучше, - и это была чистая правда. Боль отступила, уступив место приятной, бархатной расслабленности в мышцах, чувству отдыха и покоя. Тело больше не ныло каждым уставшим, изможденным волокном.

Он кивнул, и его пальцы, большие и шершавые, принялись снова водить по ее спине, но теперь уже более уверенно, выписывая медленные, гипнотические круги, разогревая кожу сквозь ткань. Это было до безумия, до головокружения приятно. Дарси прикрыла глаза, снова погружаясь в блаженное состояние полудремы, но теперь это было другое, более осознанное, выстраданное чувство. Она не просто засыпала от изнеможения - она растворялась, таяла в этом моменте, в этом ощущении близости, доверия, которого так боялась и так жаждала.

Его рука с ее спины медленно, как бы нехотя, переместилась на ее волосы. Он запустил пальцы в ее короткие, непослушные пряди и начал нежно, с бесконечным терпением перебирать их, слегка, почти эфирно почесывая кожу у виска, за ухом. По телу Дарси пробежала легкая, приятная дрожь наслаждения, пробудив каждый нерв. Она инстинктивно, ища еще больше тепла и защиты, прижалась к нему ближе, ищуще, доверчиво задрав голову, подставляя лицо его ладони. Его взгляд был серьезным, почти невыносимо интенсивным, в нем читалась целая буря сдерживаемых эмоций.

- Дарси, - снова произнес он ее имя, но на этот раз это был не вопрос, а тихое, полное бездонного смысла и обещания утверждение, клятва, произнесенная шепотом.Она не ответила. Слова были лишними, они могли только разрушить хрупкую магию происходящего. Вместо этого она медленно, давая ему время отстраниться, если он захочет, подняла руку и дрожащими кончиками пальцев коснулась его лица. Подушечка ее указательного пальца, нежная и теплая, легла на самый длинный, самый заметный шрам, пересекавший его скулу, будто рубцовая река. Кожа под ее пальцем была шероховатой, неровной, но живой, горячей и трепетной. Льюис замер, его дыхание на мгновение прервалось, застряв в горле. Он закрыл глаза, с густыми, темными ресницами, позволяя ей исследовать эту часть своей истории, свою боль, выставляя ее напоказ, как самое сокровенное, доверяя ей свою уязвимость.

Она провела пальцем по всей длине шрама, следя за его рельефом, как слепой читает брайлевский текст, а затем, повинуясь порыву, который уже не могла и не хотела сдерживать, приподнялась и так же медленно, почти благоговейно, с трепетом, прикоснулась к нему губами. Это было нежное, сухое, но невероятно интимное прикосновение. Он резко, с присвистом вздохнул, и его руки, сильные и надежные, крепче, почти ревниво сомкнулись на ее талии, прижимая к себе. Это был не поцелуй в привычном понимании, а нечто большее - исцеляющее касание, знак полного, безоговорочного принятия всего его прошлого, его боли, его сути, стирающее грань между болью и наслаждением.

Когда она опустилась обратно, его глаза были открыты и смотрели на нее с такой обнаженной, беззащитной нежностью, что у нее внутри все перевернулось и упало, словно подкошенное. Он больше не был тем наглым, самоуверенным мачо, каким всегда казался окружающим. В этот момент он был просто мужчиной, который ждал ее очень долго, терпеливо и молча, как ждут восхода солнца после самой темной ночи.

- Больше не гони меня, - тихо, почти по-детски попросил он, и в его всегда таком уверенном, твердом голосе впервые за все время прозвучала неуверенность, почти уязвимость, обнажая ту часть его души, которую он так тщательно скрывал ото всех.Дарси покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Глубокий, тугой комок в горле мешал ей говорить. Она просто прильнула к нему снова, всем телом, спрятав разгоряченное лицо в изгибе его шеи, вдыхая его знакомый, родной запах, и почувствовала, как его руки полностью, по-хозяйски обняли ее, прижимая к себе с такой силой, будто он боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж. В этом крепком, защищающем объятии не было жгучей страсти, но была бездна понимания, безграничного доверия и того самого счастья, определение для которого она так долго и мучительно искала. Оно оказалось таким простым и таким сложным одновременно - быть нужной, быть принятой со всеми своими шрамами и страхами, и чувствовать себя в абсолютной безопасности с тем, кто видит тебя настоящую, со всем твоим темным и светлым, и не бежит от этого, а остается, согревая своим теплом.