Третий рассказ

Ханский огонь

Когда солнце начало садиться за орешневские сосны и Бог АполлонПечальный перед дворцом ушел в тень, из флигеля смотрительницы ТатьяныМихайловны прибежала уборщица Дунька и закричала: - Иона Васильич! А Иона Васильич! Идите, Татьяна Михайловна вас кличут.Насчет экскурсий. Хворая она. Во щека! Розовая Дунька колоколом вздула юбку, показала голые икры и понесласьобратно. Дряхлый камердинер Иона бросил метлу и поплелся мимо заросших бурьяномпожарищ конюшен к Татьяне Михайловне. Ставни во флигельке были прикрыты, и уже в сенцах сильно пахло йодом икамфарным маслом. Иона потыкался в полутьме и вошел на тихий стон. Накровати во мгле смутно виднелась кошка Мумка и белое заячье с громаднымиушами, а в нем страдальческий глаз. - Аль зубы? - сострадательно прошамкал Иона. - Зу-убы... - вздохнуло белое. - У... у... у... вот она, история, - пособолезновал Иона, - беда! То-тоЦезарь воет, воет... Я говорю: чего, дурак, воешь среди бела дня? А? Ведьэто к покойнику. Так ли я говорю? Молчи, дурак. На свою голову воешь.Куриный помет нужно прикладывать к щеке - как рукой снимет. - Иона... Иона Васильич, - слабо сказала Татьяна Михайловна, - день-топоказательный - среда. А я выйти не могу. Вот горе-то. Вы уж сами пройдитетогда с экскурсантами. Покажите им все. Я вам Дуньку дам, пусть с вамипоходит. - Ну, что ж... Велика мудрость. Пущай. И сами управимся. Присмотрим.Самое главное - чашки. Чашки самое главное. Ходят, ходят разные... Долголи ее... Возьмет какой-нибудь в карман, и поминай как звали. А отвечать -кому? Нам. Картину - ее в карман не спрячешь. Так ли я говорю? - Дуняша с вами пойдет - сзади присмотрит. А если объяснений будутспрашивать, скажите, смотрительница заболела. - Ладно, ладно. А вы - пометом. Доктора - у них сейчас рвать, щекурезать. Одному так-то вот вырвали, Федору орешневскому, а он возьми да иумри. Это вас еще когда не было. У него тоже собака выла во дворе. Татьяна Михайловна коротко простонала и сказала: - Идите, идите. Иона Васильич, а то, может, кто-нибудь и приехал уже...

Иона отпер чугунную тяжелую калитку с белым плакатом:

УСАДЬБА-МУЗЕЙ ХАНСКАЯ СТАВКА Осмотр по средам, пятницам и воскресеньям от 6 до 8 час. веч.

И в половине седьмого из Москвы на дачном поезде приехали экскурсанты.Во-первых, целая группа молодых смеющихся людей человек в двадцать. Былисреди них подростки в рубашках хаки, были девушки без шляп, кто в белойматросской блузке, кто в пестрой кофте. Были в сандалиях на босу ногу, вчерных стоптанных туфлях; юноши в тупоносых высоких сапогах. И вот средимолодых оказался немолодой лет сорока, сразу поразивший Иону. Человек былсовершенно голый, если не считать коротеньких бледно-кофейных штанишек, недоходивших до колен и перетянутых на животе ремнем с бляхой "1-е реальноеучилище". Да еще пенсне на носу, склеенное фиолетовым сургучом. Коричневаязастарелая сыпь покрывала сутуловатую спину голого человека, а ноги у негобыли разные - правая толще левой, и обе разрисованы на голенях узловатымивенами. Молодые люди и девицы держались так, словно ничего изумительного небыло в том, что голый человек разъезжает в поезде и осматривает усадьбы,но старого скорбного Иону голый поразил и удивил. Голый между девушек, задрав голову, шел от ворот ко дворцу, и один ус унего был лихо закручен, и бородка подстрижена, как у образованногочеловека. Молодые, окружив Иону, лопотали, как птицы, и все времясмеялись, так что Иона совсем запутался и расстроился, тоскливо думал очашках и многозначительно подмигивал Дуньке на голого. У той щеки готовыбыли лопнуть при виде разноногого. А тут еще Цезарь, как на грех, явилсяоткуда-то и всех пропустил беспрепятственно, а на голого залаял сособенной хриплой, старческой злобой, давясь и кашляя. Потом завыл -истошно, мучительно. "Тьфу, окаянный, - злобно и растерянно думал Иона, косясь на незваногогостя, - принесла нелегкая. И чего Цезарь воет. Ежели кто помрет, то ужпущай этот голый". Пришлось Цезаря съездить по ребрам ключами, потому что вслед за толпойшли отдельно пятеро хороших посетителей. Дама с толстым животом,раздраженная и красная из-за голого. При ней девочка-подросток сзаплетенными длинными косами. Бритый высокий господин с дамой красивой иподкрашенной и пожилой богатый господин-иностранец, в золотых очкахколесами, широком светлом пальто, с тростью. Цезарь с голого перекинулсяна хороших посетителей и с тоской в мутных старческих глазах сперва залаялна зеленый зонтик дамы, а потом взвыл на иностранца так, что тотпобледнел, попятился и проворчал что-то на не известном никому языке. Иона не вытерпел и так угостил Цезаря, что тот оборвал вой, заскулил ипропал.

- Ноги о половичок вытирайте, - сказал Иона, и лицо у него сталосуровое и торжественное, как всегда, когда он входил во дворец. Дунькешепнул: "Посматривай, Дунь..." - и отпер тяжелым ключом стеклянную дверь стеррасы. Белые Боги на балюстраде приветливо посмотрели на гостей. Те стали подыматься по белой лестнице, устланной малиновым ковром,притянутым золотыми прутьями. Голый оказался впереди всех, рядом с Ионой,и шел, гордо попирая босыми ступнями пушистые ступени. Вечерний свет, смягченный тонкими белыми шторами, сочился наверху черезбольшие стекла за колоннами. На верхней площадке экскурсанты,повернувшись, увидали пройденный провал лестницы, и балюстраду с белымистатуями, и белые простенки с черными полотнами портретов, и резнуюлюстру, грозящую с тонкой нити сорваться в провал. Высоко, улетая куда-то,вились и розовели амуры. - Смотри, смотри, Верочка, - зашептала толстая мать, - видишь, каккнязья жили в нормальное время. Иона стоял в сторонке, и гордость мерцала у него на бритом сморщенномлице тихо, по-вечернему. Голый поправил пенсне на носу, осмотрелся и сказал: - Растрелли строил. Это несомненно. Восемнадцатый век. - Какой Растрелли? - отозвался Иона, тихонько кашлянув. - Строил князьАнтон Иоаннович, царство ему небесное, полтораста лет назад. Вот как, - онвздохнул. - Пра-пра-прадед нынешнего князя. Все повернулись к Ионе. - Вы не понимаете, очевидно, - ответил голый, - при Антоне Иоанновиче,это верно, но ведь архитектор-то Растрелли был? А во-вторых, царствиянебесного не существует и князя нынешнего, слава Богу, уже нет. Вообще яне понимаю, где руководительница? - Руководительница, - начал Иона и засопел от ненависти к голому, - сзубами лежит, помирает, к утру кончится. А насчет царствия - это вы верно.Для кой-кого его и нету. В небесное царствие в срамном виде без штанов невойдешь. Так ли я говорю? Молодые захохотали все сразу, с треском. Голый заморгал глазами,оттопырил губы. - Однако, я вам скажу, ваши симпатии к царству небесному и к князьямдовольно странны в теперешнее время... И мне кажется... - Бросьте, товарищ Антонов, - примирительно сказал в толпе девичийголос. - Семен Иванович, оставь, пускай! - прогудел срывающийся бас. Пошли дальше. Свет последней зари падал сквозь сетку плюща, затянувшегостеклянную дверь на террасе с белыми вазами. Шесть белых колонн с резнымилистьями вверху поддерживали хоры, на которых когда-то блестели трубымузыкантов. Колонны возносились радостно и целомудренно, золоченыелегонькие стулья чинно стояли под стенами. Темные гроздья кенкетов гляделисо стен, и, точно вчера потушенные, были в них обгоревшие белые свечи.Амуры вились и заплетались в гирляндах, танцевала обнаженная женщина внежных облаках. Под ногами разбегался скользкий шашечный паркет. Страннабыла новая живая толпа на чернополосных шашках, и тяжел и мрачен показалсяиностранец в золотых очках, отделившийся от групп. За колонной он стоял иглядел зачарованно вдаль через сетку плюща. В смутном говоре зазвучал голос голого. Повозив ногой по лоснящемусяпаркету, он спросил у Ионы: - Кто паркет делал? - Крепостные крестьяне, - ответил неприязненно Иона, - наши крепостные. Голый усмехнулся неодобрительно. - Сработано здорово, что и говорить. Видно, долго народ гнул спину,выпиливая эти штучки, чтоб потом тунеядцы на них ногами шаркали.Онегины... трэнь... брень... Ночи напролет, вероятно, плясали. Делать-товедь было больше нечего. Иона про себя подумал: "Вот чума голая навязалась, прости Господи", -вздохнул, покрутил головой и повел дальше. Стены исчезли под темными полотнами в потускневших золотых рамах.Екатерина Вторая в горностае, с диадемой на взбитых белых волосах, снасурьмленными бровями, смотрела во всю стену из-под тяжелой громаднойкороны. Ее пальцы, остроконечные и тонкие, лежали на ручке кресла. Юныйкурносый, с четырехугольными звездами на груди, красовался на масляномполотне напротив и с ненавистью глядел на свою мать. А вокруг сына иматери до самого лепного плафона глядели княгини и князьяТугай-Бег-Ордынские со своими родственниками. Отливая глянцем, чернея трещинами, выписанный старательной кистьюживописца XVIII века по неверным преданиям и легендам, сидел в тьмегаснущего от времени полотна раскосый, черный и хищный, в мурмолке сцветными камнями, с самоцветной рукоятью сабли родоначальник - повелительМалой орды Хан Тугай. За полтысячи лет смотрел со стен род князей Тугай-Бегов, род знатный,лихой, полный княжеских, ханских и царских кровей. Тускнея пятнами, сполотен вставала история рода с пятнами то боевой славы, то позора, любви,ненависти, порока, разврата... На пьедестале бронзовый позеленевший бюст старухи матери в бронзовомчепце с бронзовыми лентами, завязанными под подбородком, с шифром нагруди, похожим на мертвое овальное зеркало. Сухой рот запал, носзаострился. Неистощимая в развратной выдумке, носившая всю жизнь две славы- ослепительной красавицы и жуткой Мессалины. В сыром тумане славного истрашного города на севере была увита легендой потому, что первой любвиудостоил ее уже на склоне своих дней тот самый белолосинный генерал,портрет которого висел в кабинете рядом с Александром I. Из рук егоперешла в руки Тугай-Бега-отца и родила последнего нынешнего князя. Вдовойоставшись, прославилась тем, что ее нагую на канате купали в пруду четырекрасавца гайдука... Голый, раздвинув толпу, постучал ногтем по бронзовому чепцу и сказал: - Вот, товарищи, замечательная особа. Знаменитая развратница первойполовины девятнадцатого века... Дама с животом побагровела, взяла девочку за руку и быстро отвела ее всторону. - Это Бог знает что такое... Верочка, смотри, какие портреты предков... - Любовница Николая Палкина, - продолжал голый, поправляя пенсне, - оней даже в романах писали некоторые буржуазные писатели. А тут что она вимении вытворяла - уму непостижимо. Ни одного не было смазливого парня, накоторого она не обратила бы благосклонного внимания... Афинские ночиустраивала... Иона перекосил рот, глаза его налились мутной влагой, и рукизатряслись. Он что-то хотел молвить, но ничего не молвил, лишь два разаглубоко набрал воздуху. Все с любопытством смотрели то на всезнающегоголого, то на бронзовую старуху. Подкрашенная дама обошла бюст кругом, идаже важный иностранец, хоть и не понимавший русских слов, вперил в спинуголого тяжелый взгляд и долго его не отрывал. Шли через кабинет князя, с эспантонами, палашами, кривыми саблями, сброней царских воевод, со шлемами кавалергардов, с портретами последнихимператоров, с пищалями, мушкетами, шпагами, дагерротипами и пожелтевшимифотографиями - группами кавалергардского, где служили старшие Тугай-Беги,и конного, где служили младшие, со снимками скаковых лошадейтугай-беговских конюшен, со шкафами, полными тяжелых старых книг. Шли через курительные, затканные сплошь текинскими коврами, скальянами, тахтами, с коллекциями чубуков на стойках, через малые гостиныес бледно-зелеными гобеленами, с карсельскими старыми лампами. Шли черезбоскетную, где до сих пор не зачахли пальмовые ветви, через игральнуюзеленую, где в стеклянных шкафах золотился и голубел фаянс и сакс, гдеИона тревожно косил глазами Дуньке. Здесь, в игральной, одиноко красовалсяна полотне блистательный офицер в белом мундире, опершийся на эфес. Дама сживотом посмотрела на каску с шестиугольной звездой, на раструбы перчаток,на черные, стрелами вверх подкрученные усы и спросила у Ионы: - Это кто же такой? - Последний князь, - вздохнув, ответил Иона, - Антон Иоаннович, вквалегардской форме. Они все в квалегардах служили. - А где он теперь? Умер? - почтительно спросила дама. - Зачем умер... Они за границей теперь. За границу отбыли при самомначале, - Иона заикнулся от злобы, что голый опять ввяжется и скажеткакую-нибудь штучку. И голый хмыкнул и рот открыл, но чей-то голос в толпе молодежи опятьбросил: - Да плюнь, Семен... старик он... И голый заикнулся. - Как? Жив? - изумилась дама. - Это замечательно!.. А дети у него есть? - Деток нету, - ответил Иона печально, - не благословил Господь... Да.Братец ихний младший, Павел Иоаннович, тот на войне убит. Да. С немцамивоевал... Он в этих... в конных гренадерах служил... Он нездешний. У тогоимение в Самарской губернии было... - Классный старик... - восхищенно шепнул кто-то. - Его самого бы в музей, - проворчал голый. Пришли в шатер. Розовый шелк звездой расходился вверху и плыл со стенволнами, розовый ковер глушил всякий звук. В нише из розового тюля стояладвуспальная резная кровать. Как будто недавно еще в эту ночь спали в нейдва тела. Жилым все казалось в шатре: и зеркало в раме серебряных листьев,альбом на столике в костяном переплете, и портрет последней княгини намольберте - княгини юной, княгини в розовом. Лампа, граненые флаконы,карточки в светлых рамах, брошенная подушка казалась живой... Раз тристауже водил Иона экскурсантов в спальню Тугай-Бегов и каждый раз испытывалболь, обиду и стеснение сердца, когда проходила вереница чужих ног поковрам, когда чужие глаза равнодушно шарили по постели. Срам. Но сегодняособенно щемило у Ионы в груди от присутствия голого и еще от чего-тонеясного, что и понять было нельзя... Поэтому Иона облегченно вздохнул,когда осмотр кончился. Повел незваных гостей через биллиардную в коридор,а оттуда по второй восточной лестнице на боковую террасу и вон. Старик сам видел, как гурьбой ушли посетители через тяжелую дверь иДунька заперла ее на замок.

Вечер настал, и родились вечерние звуки. Где-то под Орешневымзасвистели пастухи на дудках, за прудами звякали тонкие колокольцы - гналикоров. Вечером вдали пророкотало несколько раз - на учебной стрельбе вкрасноармейских лагерях. Иона брел по гравию ко дворцу, и ключи бренчали у него на поясе. Каждыйраз, как уезжали посетители, старик аккуратно возвращался во дворец, одинобходил его, разговаривая сам с собой и посматривая внимательно на вещи.После этого наступал покой и отдых, и до сумерек можно было сидеть накрылечке сторожевого домика, курить и думать о разных старческихразностях. Вечер был подходящий для этого, светлый и теплый, но вот покоя на душеу Ионы как назло не было. Вероятно, потому, что расстроил и взбудоражилИону голый. Иона, ворча что-то, вступил на террасу, хмуро оглянулся,прогремел ключом и вошел. Мягко шаркая по ковру, он поднялся по лестнице. На площадке у входа в бальный зал он остановился и побледнел. Во дворце были шаги. Они послышались со стороны биллиардной, прошлибоскетную, потом стихли. Сердце у старика остановилось на секунду, емупоказалось, что он умрет. Потом сердце забилось часто-часто, в перебой сшагами. Кто-то шел к Ионе, в этом не было сомнения, твердыми шагами, ипаркет скрипел уже в кабинете. "Воры! Беда, - мелькнуло в голове у старика. - Вот оно, вещее, чуяло...беда". Иона судорожно вздохнул, в ужасе оглянулся, не зная, что делать,куда бежать, кричать. Беда... В дверях бального зала мелькнуло серое пальто и показался иностранец взолотых очках. Увидев Иону, он вздрогнул, испугался, даже попятился, нобыстро оправился и лишь тревожно погрозил Ионе пальцем. - Что вы? Господин? - в ужасе забормотал Иона. Руки и ноги у негозадрожали мелкой дрожью. - Тут нельзя. Вы как же это остались? ГосподиБоже мой... - Дыхание у Ионы перехватило, и он смолк. Иностранец внимательно глянул Ионе в глаза и, придвинувшись, негромкосказал по-русски: - Иона, ты успокойся! Помолчи немного. Ты один? - Один... - переведя дух, молвил Иона, - да вы зачем, царица небесная? Иностранец тревожно оглянулся, потом глянул поверх Ионы в вестибюль,убедился, что за Ионой никого нет, вынул правую руку из заднего кармана исказал уже громко, картаво: - Не узнал. Иона? Плохо, плохо... Если уж ты не узнаешь, то это плохо. Звуки его голоса убили Иону, колена у него разъехались, рукипохолодели, и связка ключей брякнулась на пол. - Господи Иисусе! Ваше сиятельство. Батюшка, Антон Иоаннович. Да что жеэто? Что же это такое? Слезы заволокли туманом зал, в тумане запрыгали золотые очки, пломбы,знакомые раскосые блестящие глаза. Иона давился, всхлипывал, заливаяперчатки, галстух, тычась трясущейся головой в жесткую бороду князя. - Успокойся, Иона, успокойся, Бога ради, - бормотал тот, и жалостливо итревожно у него кривилось лицо, - услышать может кто-нибудь... - Ба... батюшка, - судорожно прошептал Иона, - да как же... как же выприехали? Как? Никого нету. Нету никого, один я... - И прекрасно, бери ключи. Иона, идем туда, в кабинет! Князь повернулся и твердыми шагами пошел через галерею в кабинет. Иона,ошалевший, трясущийся, поднял ключи и поплелся за ним. Князь оглянулся,снял серую пуховую шляпу, бросил ее на стол и сказал: - Садись, Иона, в кресло! Затем, дернув щекой, оборвал со спинки другого, с выдвижным пультом длячтения, табличку с надписью "В кресла не садиться" и сел напротив Ионы.Лампа на круглом столе жалобно звякнула, когда тяжелое тело вдавилось всафьян. В голове у Ионы все мутилось, и мысли прыгали бестолково, как зайцы измешка, в разные стороны. - Ах, как ты подряхлел. Иона, Боже, до чего ты старенький! - заговорилкнязь, волнуясь. - Но я счастлив, что все же застал тебя в живых. Я,признаться, думал, что уж не увижу. Думал, что тебя тут уморили... От княжеской ласки Иона расстроился и зарыдал тихонько, утирая глаза... - Ну, полно, полно, перестань... - Как... как же вы приехали, батюшка? - шмыгая носом, спрашивал Иона. -Как же это я не узнал вас, старый хрен? Глаза у меня слепнут... Как же этовернулись вы, батюшка? Очки-то на вас, очки, вот главное, и бородка... Икак же вы вошли, что я не заметил? Тугай-Бег вынул из жилетного кармана ключ и показал его Ионе. - Через малую веранду из парка, друг мой! Когда вся эта сволочь уехала,я и вернулся. А очки (князь снял их), очки здесь уже, на границе, надел.Они с простыми стеклами. - Княгинюшка-то, Господи, княгинюшка с вами, что ли? Лицо у князя мгновенно постарело. - Умерла княгиня, умерла в прошлом году, - ответил он и задергал ртом,- в Париже умерла от воспаления легких. Так и не повидала родного гнезда,но все время его вспоминала. Очень вспоминала. И строго наказывала, чтобыя тебя поцеловал, если увижу. Она твердо верила, что мы увидимся. Все Богумолилась. Видишь, Бог и привел. Князь приподнялся, обнял Иону и поцеловал его в мокрую щеку. Иона,заливаясь слезами, закрестился на шкафы с книгами, на Александра I, наокно, где на самом донышке таял закат. - Царствие небесное, царствие небесное, - дрожащим голосом пробормоталон, - панихидку, панихидку отслужу в Орешневе. Князь тревожно оглянулся, ему показалось, что где-то скрипнул паркет. - Нету? - Нету, не беспокойтесь, батюшка, одни мы. И быть некому. Кто ж, кромеменя, придет. - Ну вот что. Слушай, Иона. Времени у меня мало. Поговорим о деле. Мысли у Ионы вновь встали на дыбы. Как же, в самом деле? Ведь вот он.Живой! Приехал. А тут... Мужики, мужики-то!.. Поля? - В самом деле, ваше сиятельство, - он умоляюще поглядел на князя, -как же теперь быть? Дом-то? Аль вернут?.. Князь рассмеялся на эти слова Ионы так, что зубы у него оскалилисьтолько с одной стороны - с правой. - Вернут? Что ты, дорогой! Князь вынул тяжелый желтый портсигар, закурил и продолжал: - Нет, голубчик Иона, ничего они мне не вернут... Ты, видно, забыл, чтобыло... Не в этом суть. Ты вообще имей в виду, что приехал-то я только наминуту и тайно. Тебе беспокоиться абсолютно нечего, тут никто и знатьничего не будет. На этот счет ты себя не тревожь. Приехал я (князьпоглядел на угасающие рощи), во-первых, поглядеть, что тут творится.Сведения я кой-какие имел; пишут мне из Москвы, что дворец цел, что егоберегут как народное достояние... На-ародное... (зубы у князя закрылись справой стороны и оскалились с левой). Народное так народное, черт их бери.Все равно. Лишь бы было цело. Оно так даже и лучше... Но вот в чем дело:бумаги-то у меня тут остались важные. Нужны они мне до зарезу. Насчетсамарских и пензенских имений. И Павла Ивановича тоже. Скажи, кабинет-томой рабочий растащили или цел? - Князь тревожно тряхнул головой напортьеру. Колеса в голове Ионы ржаво заскрипели. Перед глазами вынырнул АлександрЭртус, образованный человек в таких же самых очках, как и князь. Человекстрогий и важный. Научный Эртус каждое воскресенье наезжал из Москвы,ходил по дворцу в скрипучих рыжих штиблетах, распоряжался, наказывал всеберечь и просиживал в рабочем кабинете долгие часы, заваленный книгами,рукописями и письмами по самую шею. Иона приносил ему туда мутный чай.Эртус ел бутерброды с ветчиной и скрипел пером. Порой он расспрашивал Ионуо старой жизни и записывал, улыбаясь. - Цел-то цел кабинет, - бормотал Иона, - да вот горе, батюшка вашесиятельство, запечатан он. Запечатан. - Кем запечатан? - Эртус Александр Абрамович из комитета... - Эртус? - картаво переспросил Тугай-Бег. - Почему же именно Эртус, ане кто-нибудь другой запечатывает мой кабинет? - Из комитета он, батюшка, - виновато ответил Иона, - из Москвы.Наблюдение ему, вишь, поручено. Тут, ваше сиятельство, внизу-то,библиотека будет и учить будут мужиков. Так вот он библиотеку устраивает. - Ах, вот как! Библиотеку, - князь ощерился, - что ж, это приятно! Янадеюсь, им хватит моих книг? Жалко, жалко, что я не знал, а то бы я им изПарижа еще прислал. Но ведь хватит? - Хватит, ваше сиятельство, - растерянно хрипнул Иона, - ведьвидимо-невидимо книг-то у вас, - мороз прошел у Ионы по спине при взглядена лицо князя. Тугай-Бег съежился в кресле, поскреб подбородок ногтями, затем зажалбородку в кулак и стал диковинно похож на портрет раскосого в мурмолке.Глаза его подернулись траурным пеплом. - Хватит? Превосходно. Этот твой Эртус, как я вижу, образованныйчеловек и талантливый. Библиотеки устраивает, в моем кабинете сидит. Да-с.Ну... а знаешь ли ты. Иона, что будет, когда этот Эртус устроитбиблиотеку? Иона молчал и глядел во все глаза. - Этого Эртуса я повешу вон на той липе, - князь белой рукой указал вокно, - что у ворот. (Иона тоскливо и покорно глянул вслед руке.) Нет,справа, у решетки. Причем день Эртус будет висеть лицом к дороге, чтобымужики могли полюбоваться на этого устроителя библиотек, а день лицомсюда, чтобы он сам любовался на свою библиотеку. Это я сделаю. Иона,клянусь тебе, чего бы это ни стоило. Момент такой настанет. Иона, будьуверен, и, может быть, очень скоро. А связей, чтобы мне заполучить Эртуса,у меня хватит. Будь покоен... Иона судорожно вздохнул. - А рядышком, - продолжал Тугай нечистым голосом, - знаешь когопристроим? Вот этого голого. Антонов Семен. Семен Антонов, - он поднялглаза к небу, запоминая фамилию. - Честное слово, я найду товарищаАнтонова на дне моря, если только он не подохнет до той поры или если егоне повесят в общем порядке на Красной площади. Но если даже повесят, яперевешу его на день-два к себе. Антонов Семен уже раз пользовалсягостеприимством в Ханской ставке и голый ходил по дворцу в пенсне, - Тугайпроглотил слюну, отчего татарские скулы вылезли желваками, - ну что ж, яприму его еще раз, и тоже голого. Ежели он живым мне попадется в руки, у.Иона!.. не поздравлю я Антонова Семена. Будет он висеть не только безштанов, но и без шкуры! Иона! Ты слышишь, что он сказал про княгиню-мать?Слышал? Иона горько вздохнул и отвернулся. - Ты верный слуга, и, сколько бы я ни прожил, я не забуду, как тыразговаривал с голым. Неужели тебе теперь не приходит в голову, как я в туже секунду не убил голого? А? Ведь ты же знаешь меня. Иона, много лет? -Тугай-Бег взялся за карман пальто и выдавил из него блестящую рубчатуюрукоятку; беловатая пенка явственно показалась в углах рта, и голос сталтонким и сиплым. - Но вот не убил! Не убил. Иона, потому что сдержалсявовремя. Но чего мне стоило сдержаться, знаю только один я. Нельзя былоубить. Иона. Это было бы слабо и неудачно, меня схватили бы, и ничего бы яне выполнил из того, зачем приехал. Мы сделаем. Иона, большее... Получше,- князь пробормотал что-то про себя и стих. Иона сидел, мутясь, и в нем от слов князя ходил холодок, словно оннаглотался мяты. В голове не было уже никаких мыслей, а так, одни обрывки.Сумерки заметно заползали в комнату. Тугай втолкнул ручку в карман,поморщился, встал и глянул на часы. - Ну, вот что. Иона, поздно. Надо спешить. Ночью я уеду. Устроим жедела. Во-первых, вот что, - у князя в руках очутился бумажник, - бери.Иона, бери, верный друг! Больше дать не могу, сам стеснен. - Ни за что не возьму, - прохрипел Иона и замахал руками. - Бери! - строго сказал Тугай и запихнул сам Ионе в карман бушлатабелые бумажки. Иона всхлипнул. - Только смотри тут не меняй, а топристанут - откуда. Ну-с, а теперь самое главное. Позволь уж. ИонаВасильевич, перебыть до поезда во дворце. В два ночи уеду в Москву. Я вкабинете разберу кое-какие бумаги. - Печать-то, батюшка, - жалобно начал Иона. Тугай подошел к двери, отодвинул портьеру и сорвал одним взмахомверевочку с сургучом. Иона ахнул. - Вздор, - сказал Тугай, - ты, главное, не бойся! Не бойся, мой друг! Ятебе ручаюсь, устрою так, что тебе ни за что не придется отвечать. Веришьмоему слову? Ну, то-то...

Ночь подходила к полночи. Иону сморило сном в караулке. Во флигелькеспали истомленная Татьяна Михайловна и Мумка. Дворец был бел от луны,слеп, безмолвен... В рабочем кабинете с наглухо закрытыми черными шторами горела наоткрытой конторке керосиновая лампа, мягко и зелено освещая вороха бумагна полу, на кресле и на красном сукне. Рядом в большом кабинете сзадернутыми двойными шторами нагорали стеариновые свечи в канделябрах.Нежными искорками поблескивали переплеты в шкафах, Александр I ожил и,лысый, мягко улыбался со стены. За конторкой в рабочем кабинете сидел человек в штатском платье и скавалергардским шлемом на голове. Орел победно взвивался над потускневшимметаллом со звездой. Перед человеком сверх вороха бумаг лежала толстаяклеенчатая тетрадь. На первой странице бисерным почерком было написано: "Алекс Эртус. История Ханской ставки. 1922-1923". Тугай, упершись в щеки кулаками, мутными глазами глядел не отрываясь начерные строчки. Плыла полная тишина, и сам Тугай слышал, как в жилете егонеуклонно шли, откусывая минуты, часы. И двадцать минут, и полчаса сиделкнязь неподвижно. Сквозь шторы вдруг проник долгий тоскливый звук. Князь очнулся, встал,громыхнув креслами. - У-у, проклятая собака, - проворчал он и вошел в парадный кабинет. Втусклом стекле шкафа навстречу ему пришел мутный кавалергард с блестящейголовой. Приблизившись к стеклу, Тугай всмотрелся в него, побледнел,болезненно усмехнулся. - Фу, - прошептал он, - с ума сойдешь. Он снял шлем, потер висок, подумал, глядя в стекло, и вдруг яростноударил шлем оземь так, что по комнатам пролетел гром и стекла в шкафахзвякнули жалобно. Тугай сгорбился после этого, отшвырнул каску в уголногой и зашагал по ковру к окну и обратно. В одиночестве, полный,по-видимому, важных и тревожных дум, он обмяк, постарел и говорил сам ссобой, бормоча и покусывая губы: - Это не может быть. Не... не... не... Скрипел паркет, и пламя свечей ложилось и колыхалось. В шкафахзарождались и исчезали седоватые зыбкие люди. Круто повернув на одном изкругов, Тугай подошел к стене и стал всматриваться. На продолговатойфотографии тесным амфитеатром стояли и сидели застывшие и такувековеченные люди с орлами на головах. Белые раструбы перчаток, рукоятипалашей. В самом центре громадной группы сидел невзрачный, с бородкой иусами, похожий на полкового врача человек. Но головы сидящих и стоящихкавалергардов были вполоборота напряженно прикованы к небольшому человеку,погребенному под шлемом. Подавлял белых напряженных кавалеристов маленький человек, какподавляла на бронзе надпись о нем. Каждое слово в ней с заглавной буквы.Тугай долго смотрел на самого себя, сидящего через двух человек отмаленького человека. - Не может быть, - громко сказал Тугай и оглядел громадную комнату,словно в свидетели приглашал многочисленных собеседников. - Это сон. -Опять он пробормотал про себя, затем бессвязно продолжал: - Одно, одно издвух; или это мертво... а он... тот... этот... жив... или я... непоймешь... Тугай провел по волосам, повернулся, увидал идущего к шкафу, подумалневольно: "я постарел", - опять забормотал: - По живой моей крови, средивсего живого шли и топтали, как по мертвому. Может быть, действительно ямертв? Я - тень? Но ведь я живу, - Тугай вопросительно посмотрел наАлександра I, - я все ощущаю, чувствую. Ясно чувствую боль, но большевсего ярость. - Тугаю показалось, что голый мелькнул в темном зале, холодненависти прошел у Тугая по суставам. - Я жалею, что я не застрелил.Жалею. - Ярость начала накипать в нем, и язык пересох. Опять он повернулся и молча заходил к окну и обратно, каждый разсворачивая к простенку и вглядываясь в группу. Так прошло с четверть часа.Тугай вдруг остановился, провел по волосам, взялся за карман и нажалрепетир. В кармане нежно и таинственно пробило двенадцать раз, после паузына другой тон один раз четверть и после паузы три минуты. - Ах, Боже мой, - шепнул Тугай и заторопился. Он огляделся кругом ипрежде всего взял со стола очки и надел их. Но теперь они мало измениликнязя. Глаза его косили, как у Хана на полотне, и белел в них лишь легкийогонь отчаянной созревшей мысли. Тугай надел пальто и шляпу, вернулся врабочий кабинет, взял бережно отложенную на кресле пачку пергаментных ибумажных документов с печатями, согнул ее и с трудом втиснул в карманпальто. Затем сел к конторке и в последний раз осмотрел вороха бумаг,дернул щекой и, решительно кося глазами, приступил к работе. Откативширокие рукава пальто, прежде всего он взялся за рукопись Эртуса, еще разперечитал первую страницу, оскалил зубы и рванул ее руками. С хрустомсломал ноготь. - Ат... чума! - хрипнул князь, потер палец и приступил к работебережней. Надорвав несколько листов, он постепенно превратил всю тетрадь вклочья. С конторки и кресел сгреб ворох бумаг и натаскал их кипами изшкафов. Со стены сорвал небольшой портрет елизаветинской дамы, раму разбилв щепы одним ударом ноги, щепы на ворох, на конторку и, побагровев,придвинул в угол под портрет. Лампу снял, унес в парадный кабинет, авернулся с канделябром и аккуратно в трех местах поджег ворох. Дымкизабегали, в кипе стало извиваться, кабинет неожиданно весело ожил неровнымсветом. Через пять минут душило дымом. Приоткрыв дверь и портьеру, Тугай работал в соседнем кабинете. Повспоротому портрету Александра I лезло, треща, пламя, и лысая головаковарно улыбалась в дыму. Встрепанные томы горели стоймя на столе, и тлелосукно. Поодаль в кресле сидел князь и смотрел. В глазах его теперь былислезы от дыму и веселая бешеная дума. Опять он пробормотал: - Не вернется ничего. Все кончено. Лгать не к чему. Ну так унесем же ссобой все это, мой дорогой Эртус. ...Князь медленно отступал из комнаты в комнату, и сероватые дымы лезлиза ним, бальными огнями горел зал. На занавесах изнутри играли и ходуномходили огненные тени. В розовом шатре князь развинтил горелку лампы и вылил керосин впостель; пятно разошлось и закапало на ковер. Горелку Тугай швырнул напятно. Сперва ничего не произошло: огонек сморщился и исчез, но потом онвдруг выскочил и, дыхнув, ударил вверх, так что Тугай еле отскочил. Пологзанялся через минуту, и разом, ликующе, до последней пылинки, осветилсяшатер. - Теперь надежно, - сказал Тугай и заторопился. Он прошел боскетную, биллиардную, прошел в черный коридор, гремя, повинтовой лестнице спустился в мрачный нижний этаж, тенью вынырнул изосвещенной луной двери на восточную террасу, открыл ее и вышел в парк.Чтобы не слышать первого вопля Ионы из караулки, воя Цезаря, втянул головув плечи и незабытыми тайными тропами нырнул во тьму.