<<Приговор>>

19 глава:

Последняя затяжка обожгла легкие едким, горьким дымом, но это ни черта не помогло: буря внутри меня не только не утихла, она превратилась в ледяной шторм, сдирающий кожу с души. Я отшвырнул окурок в сторону и толкнул тяжелые стеклянные двери этой проклятой клиники, где воздух был пропитан запахом стерильности, дорогих лекарств и скрытой смерти. Внутри всё во мне кричало, требовало крови или чуда, и когда я увидел врача, выходящего из операционного блока, мир сузился до одной-единственной точки. Я не шел - я летел к нему, и прежде чем он успел открыть рот, мои пальцы уже намертво впились в лацканы его белоснежного, тошнотворно чистого халата, сминая ткань в кулаках. «Доктор, мать твою, только попробуй сказать, что новости плохие. Скажи мне правду: она жива? Жива?!» - мой голос сорвался на рык, и я почувствовал, как этот человек в моих руках побледнел, превращаясь в испуганную тень. Медсестры бросились ко мне, пытаясь разжать мои пальцы, что-то лепетали о спокойствии, но я не слышал их, я видел только его бегающие глаза. Доктор судорожно откашлялся, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства, и наконец выдал вердикт, который ударил меня в грудь сильнее любого калибра: « Господин Леви....., я сделал всё, что было в моих силах... но она впала в кому. К сожалению, мозг - материя хрупкая, и мы не знаем, когда она придет в себя. Возможно, через неделю, а возможно, и через месяц».

Мир вокруг меня застыл, превращаясь в серый бетон. Я стоял неподвижно, ощущая, как внутри выгорает всё человеческое, оставляя лишь обугленные руины, на которых расцветала чистая, первобытная ярость. Кома? Это слово звучало как приговор, как насмешка судьбы надо мной, над тем, кто привык забирать всё, что хочет, просто по праву сильного. Я почувствовал, как почва уходит из-под ног, голова закружилась от этого невыносимого коктейля из гнева и опустошения, и если бы не чья-то рука, подхватившая меня за локоть, я бы, наверное, рухнул на этот сверкающий кафель. «Кома? Что ты, черт возьми, несешь?!» - я выплюнул эти слова в лицо врачу, едва сдерживаясь, чтобы не превратить его лицо в кровавое месиво. Это была лучшая частная клиника Италии, я платил им баснословные деньги, я покупал их профессионализм, их время, их души, и всё, что они могли мне дать - это неопределенность? Мои глаза сузились, превратившись в две ледяные щели, и я процедил сквозь зубы, чувствуя, как на виске бьется вена: «Уйди с моих глаз, пока я тебя не прикончил прямо здесь». Я знал, что если он останется еще на секунду, я сожгу эту гребаную больницу до основания, я уничтожу каждого, кто причастен к тому, что Нефертари не открывает глаза. Она была моей, моей частью, моей собственностью, моей душой, которую я сам же и подставил под удар в той проклятой аварии, и осознание собственной вины медленно выедало меня изнутри, превращая в живой труп.

Дни слились в одну бесконечную, тягучую пытку, где время потеряло всякий смысл. Я превратился в тень, в одержимого стража, который не отходил от её кровати ни на шаг, игнорируя собственные нужды, голод и сон. Я сидел в этом кресле, сжимая её тонкую, холодную ладонь в своей руке, и жадно ловил каждый звук аппаратов, каждый её призрачный вдох, словно мог своим присутствием заставить её сердце биться правильнее. Врачи мелькали перед глазами бесполезными призраками, они что-то проверяли, меняли капельницы, что-то шептали, но для меня они были лишь шумом, мешающим мне слушать её тишину. Прошла неделя, затем вторая, но Нефертари всё так же спала, бледная и прекрасная в своей неподвижности, пока я медленно сходил с ума от этого безмолвия. Однажды ночью, когда я провалился в тяжелое, рваное забытье прямо на стуле, чья-то рука легла мне на плечо. Это был доктор. «Господин Леви, проснитесь. Вы на пределе, вам нужно уйти домой, отдохнуть, вы не помогаете ей, убивая себя», - сказал он, но я лишь дернул плечом, сбрасывая его ладонь, и посмотрел на него взглядом человека, который уже давно пересек черту. «Нет. Я виноват в этом, и я буду здесь до конца», - отрезал я, снова возвращая взгляд к её лицу. Доктор вздохнул, его голос стал суше: «Хорошо. Но я пришел сказать, что в коридоре вас ждет ваш отец. Он представился именно так».

Это имя подействовало на меня как ледяной душ. Я медленно поднялся, чувствуя, как суставы протестуют от долгого сидения, и в последний раз взглянул на Нефертари. Она лежала так мирно, так отстраненно от всего того дерьма, которое происходило в моей жизни, что на мгновение я ей позавидовал. Я вышел в коридор и сразу увидел его - монументальную фигуру в безупречном официальном костюме нашего рода, воплощение холодного расчета и власти, которая не знает пощады. «Что ты здесь делаешь?» - мой голос был пропитан ядом, я не скрывал своего отвращения, глядя в лицо человеку, который никогда не видел во мне сына, а лишь инструмент для продолжения своего проклятого наследия. Отец усмехнулся, его взгляд был сухим и безжизненным, как пустыня. «И тебе здравствуй, сынок. Вижу, ты совсем потерял форму из-за этой... подружки. Перейду сразу к делу: от нее одни проблемы, она в коме, и неизвестно, очнется ли вообще. Мне плевать на твои чувства, Леви. Я уже нашел тебе достойную партию, и через месяц состоится свадьба. В этот раз ты не посмеешь отказаться. По закону нашего рода, когда наследник достигает определенного статуса и ситуации в семье становятся нестабильными, ты обязан закрепить союз. Это твой долг». Он ухмылялся, наслаждаясь моей беспомощностью, моим бешенством, которое клокотало в горле. «Гребаный ты ублюдок», - прорычал я, делая шаг к нему, мои кулаки сжались до белизны, а зубы едва не крошились от напряжения. Я был готов ударить его, разорвать эту самодовольную маску, но в глубине души я знал, что этот человек только что захлопнул ловушку, и теперь мне придется выбирать между своей властью и жизнью той, кто была моим единственным светом в этом бесконечном мраке.

«Даже не мечтай об этом. Я плевал на ваши законы, на традиции и на каждое слово, которое ты сейчас извергаешь. Я - закон в этом городе, я - тот, кто решает, кому жить, а кому подчиняться, и никто, слышишь, никто не смеет ставить мне ультиматумы. Даже ты, отец», - мой голос прозвучал подобно удару хлыста, вибрируя от сдерживаемой ярости, которая едва не выплескивалась через край. Я развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как внутри всё клокочет от желания просто стереть этого человека с лица земли, но ледяной приказ, брошенный мне в спину, заставил мои мышцы натянуться до предела: «Не забывай, Леви... Если мои слова для тебя - пустой звук, то слово дедушки, станет для тебя финальным приговором». Эти слова ударили под дых. Он знал, на что бить. Он знал, что воля главы рода, подкрепленная древним обетом, - это единственная цепь, которую я, при всей своей власти и эгоизме, пока не мог разорвать, не уничтожив всё, что строил годами. Я ничего не ответил. Мое молчание было тяжелее любого крика; я просто ушел, оставляя за собой шлейф из невысказанных угроз и тяжелого, удушливого гнева, который, казалось, физически сгущал воздух в больничном коридоре.

Я вернулся в палату, и стоило двери за мной закрыться, как маска несокрушимого лидера дала трещину. Я рухнул в кресло напротив её кровати, не сводя глаз с её бледного, почти прозрачного лица, которое теперь казалось мне самым драгоценным и в то же время самым недосягаемым сокровищем в мире. Она была моей. Каждая клетка её тела, каждый вздох, который сейчас обеспечивали бездушные машины, принадлежали мне по праву собственника, по праву человека, который привык забирать себе всё, что пожелает. И осознание того, что я не могу защитить её от воли собственной семьи, что пока она лежит здесь, на грани жизни и смерти, меня пытаются приручить, как послушного пса, заставляло мою кровь вскипать. Как я мог предать её? Она любила меня той чистой, неистовой любовью, которой я, возможно, никогда не заслуживал, и мысль о том, что я могу стоять у алтаря с другой, пока Нефертари борется за право дышать, казалась мне высшим проявлением кощунства. Мой эгоизм требовал, чтобы она проснулась немедленно, чтобы она увидела, как я страдаю, чтобы она разделила со мной этот ад, но вместо этого я видел лишь её безмолвие, которое медленно, сантиметр за сантиметром, убивало во мне всё живое.

Я обхватил голову руками, впиваясь пальцами в волосы так сильно, что кожа на черепе заныла, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем вакуумом, который разрастался в груди. Я чувствовал себя раздавленным, словно на меня рухнуло всё величие моего рода, превращая в пыль мои желания и мою свободу. Я - властный, жестокий, непоколебимый Леви - сейчас был похож на загнанного в угол зверя, чью единственную опору и частичку души безжалостно вырвали и бросили в темноту комы. Дед не примет отказа, его слово было высечено в граните еще до моего рождения, и отец был прав: в этой шахматной партии я, кажется, впервые терял контроль над доской. «Пошли они все к черту... к самому дьяволу в пекло», - прорычал я сквозь зубы, и этот звук, полный безысходности и яростной боли, затерялся в мерном пищании мониторов. Я смотрел на Нефертари, и в этот момент во мне боролись два человека: один хотел сжечь весь мир, лишь бы она открыла глаза, а другой понимал, что этот же мир вот-вот раздавит его самого, лишая последнего шанса на спасение. Я не мог потерять её. Не мог позволить им забрать у меня право принадлежать ей так же, как она принадлежала мне. И эта невыносимая тишина в палате была для меня самым громким и страшным обвинением.