Факел добра, переходящий

Бомж Николай Павлович Яковлев, по кличке Каша, только что обмочился в штаны. Дело даже не в том, что он не успел бы добежать до вокзального туалета, и не в том, что он был сильно пьян. Николай Павлович решил, что он умерает, по- этому, такая мелочь как мокрые штаны, была для него плевком в зияющую бездну плоти смерти. Внешне он был спокоен и умиротворен, только из под сомкнутых век его воспаленных глаз, иногда появлялись две маленькие бусинки и, прочертив следы- дорожки по грубой грязной коже его щёк, терялись в седой растительности его бороды.Внутренне же Каша был собран и настроен решительно. Некогда боевой офицер, он привык лицом к лицу встречать опасность, любой вызов, брошенный судьбой, любую силу. Вот и сейчас он не ощущал ни боли ни страха, а наоборот, его раззадоривало и возбуждало приближение чего то неизведанного и таинственного. Стороннему наблюдателю могло показаться, что бомж шевелил губами. Это действительно было так; " Ну давай же, родимая. Давай, курва"- беззвучно шептал он и, как ему казалось, воинственно сжимал кулаки.Наблюдателей вокруг действительно было много, но все они были очень невнимательные. Их взгляды быстро скользили по скрюченной фигурке, лежащего у привокзального дорожного ограждения, человека. Стандартная ситуация. Автор не боиться исповедаться перед своим юнным читателем и сказать, что он никогда в жизни не вызывал скорую помощь бомжам, алкоголикам, наркоманам и прочей социальной выработке, дефикализованной в самых неожиданных и ожидаемых общественных местах. Что автору до того, что спасённая им масса тухлого мяса и говна проживет ещё несколько дней, каждый из которых потом будет благодарна ему за это его милосердие. Видимо все вокруг думали схожими с автором мыслями. Однако автор слукавит, если скажет, что бомж Николай Павлович Яковлев, 1962 года рождения, не вызвал у него каких- либо эмоций. Автор достал листок и карандаш и начал, словно партретист, делающий зарисовок, из слов и художественных инструментов, создавать образ Николая Павловича. Когда нужно было описать запах бомжа, он даже подошёл поближе. Как и ожидалось, Николай остро пах застоявшейся мочей, чуть менее остро калом и, почти неуловимо (только при правильном ветре), прокисшим пивом.Если бы автор был поэтом, он бы ещё добавил: безнадежностью, отчаяньем и тоской. Вдруг из толпы, движущейся одновременно в обе стороны от дверей вокзала, откололся кусочек маленького человеческого созерцания. Словно лёгкая и озорная бабочка, вырвавщаяся из клоаки лесного чуебища, маленькая девочка, лет пяти, сумевшая обмануть надзерательную руку матери, освободилась и посеменила к тому, кто привлек её и автора, эти строки пишущего, внимание. Секунду она стояла и смотрела на умирающего человека, а потом, быстро подпорхав, чмокнула его в щетину волос на щеке. Это произошло очень быстро и естесствено. Две секунды спустя девочка уже растворилась в лоне спешащих людей. Возможно её мать даже не успела увидеть что произошло, а в толпе раздались несколько смешков и удивленных улюлюканий, которых невозможно было услышать из- за всеобщего шума.

Частичка чего то светлого и искрящегося, ласково коснулась сердца автора. Сам не свой от накрытой его волны добра, он подошёл к Каше, наклонился перед ним и поцеловал его. Страстно. В губы, придерживая его голову, касаясь влажных редких волос, кусая его губы, автор играл своим горячим языком с его аморфным и сухим. А потом автор встал, отряхнул колени, вытер с губ остатки слюны и решительным шагом пошагал прочь. "Ах ты... курва"- последнее, что ветерок донес до ушей автора.