Английское предание

«...И ровно в полночь, когда над белоснежными улочками Литтл-Сити раздался праздничный колокольный звон, оповестивший всех о наступлении Рождества, прекрасный юноша, чьи темные волосы слабо колыхались на ветру, поднял глаза на свою возлюбленную и замер в ожидании. Взгляды их пересеклись: она смотрела с нежностью и в то же время трепетала, словно испуганная бабочка. Он улыбнулся, так ласково, как только мог, выдохнул, и дымка теплого дыхания окружила их на морозе. Осторожно взял ее руку в свои, прижал к груди и почти произнес самые заветные слова: «Я любл...»

   Как вдруг — тишину разорвал громкий выстрел. Оба вздрогнули и запрокинули головы: безмятежное темное небо наполнилось яркими узорами фейерверка и фиолетовыми конфетти.

— Еще не время, — протянул он тоскливо, чем вновь завладел ее вниманием. И, не глядя на нее, учтиво поклонился, поцеловал тыльную сторону ладони, шагнул назад и исчез. Растворился в воздухе. 

  Так быстро и внезапно, что вокруг еще витал шлейф изысканности и благородства.

  Девушка надеялась, что он вернется. Должен. Чтобы сказать то самое заветное, о чем она мечтала. И не раз. Через миг-другой, когда она поняла, что юноша не явится, закрыла глаза и почувствовала, как все вокруг завертелось...»  

  Больше всего на свете я не люблю просыпаться по утрам. А в канун Рождества особенно предпочитаю оставаться в кровати до глубокого вечера. И видеть сны. Нет, это не потому что я не обожатель семейных традиций, наоборот. Мне нравится «предрождественская суета», как ее величают в народе, она вызывает у меня разноцветную эйфорию. 

  И хотя я не из тех, кто любит заворачивать подарки или украшать елку. Совсем не помогаю матери в приготовлении специальных блюд и не жду Санту, вообще семнадцать — тот возраст, когда осознанно перестаешь верить в старика, вваливающегося в дымовую трубу по ночам. Все это до ужаса смешно и так по-детски. Но Рождество я все же люблю. По-своему, правда. 

  Ведь останавливаю выбор в сочельник. И причина, по которой в ночь перед Рождеством я мечтала поспать подольше, кроется в... «Особенном сне», если можно так выразиться. Вот уже третий год подряд именно в это утро приходит он. Тот, благодаря которому я каждый раз загадываю только одно желание, с надеждой, что оно исполнится.  

   По правде говоря, вряд ли я смогу когда-нибудь честно ответить друзьям на вопрос: «Какой праздник люблю всем сердцем?» — и при этом не увидеть осуждения в их глазах. Это даже забавно: я не верю в чудеса, но мечтаю увидеть высокого брюнета в черном пальто, с карими глазами, прямым носом и идеальными губами.

 — Йоу, мне нравится красавчик из сна. Неужели, странно? 

   Харизматичный и совершенный — вот его определения. Знаю, что совершенных людей не бывает. Но именно таков он для меня. Его аура... Внешний вид... И улыбка... 

   Но вот засада! Если глубоко в душе задуматься, то я сомневаюсь в его существовании. Ведь прежде мы не встречались. Ни разу. Так что надеться, что он настоящий, равносильно тому, как поймать падающую с неба звезду. Наверное, он просто созданный в моей голове, образ идеального принца. Безымянного. 

   Но я его люблю. Люблю до безумия. И ничего не хочу менять.

   Наверное, как и он. Каждый раз он приходит во сне, где мы встречаемся на одном и том же месте: у башни с часами, что стоит на главной площади Литтл-Сити. Мы долго и пристально смотрим, друг другу в глаза. Он улыбается, берет мою руку в свои, прижимает к груди и только собирается сказать три самых заветных слова, как вдруг нечто происходит. 

   Год назад это был еще один звон колокола: будильник прозвенел некстати. В этот — салют. Кто, блин, пускает салют в моем сне, когда мне пытаются признаться в любви? Почему нельзя подождать хотя бы пару секунд? Зачем все портить? 

   Иными словами, исход всегда один. Своим бархатным голосом незнакомец говорит: «Еще не время», — целует мою ладонь, как настоящий джентльмен, и растворяется в воздухе. Причем так внезапно, что остается только страдать и надеяться на его возвращение.

   Печально. Но, наверное, во сне парни такие же, как и в реальной жизни: кружат рядом, одаривают комплиментами и подарками, а когда ты соглашаешься, отдаешь всю себя — исчезают. 

   В любом случае, когда я просыпаюсь, то все последующие месяцы провожу в ожидании его появления и надежде, что никто не помешает ему сказать то, чего я желаю услышать. 

   Нет такой ситуации, которую бы не испоганил младший брат. И это особое утро не оказывается исключением. Я просыпаюсь от того, что он вламывается в мою комнату, запрыгивает на кровать и начинает орать что-то неразборчивое. Затем вздрагиваю от сильного хлопка. Приподнимаюсь на локтях и несколько раз моргаю, чтобы окончательно проснуться. Когда перед глазами перестает плыть, замечаю, что моя постель голубого цвета усеяна прямоугольными бумажками. Фиолетовыми. До меня не сразу доходит: Хантер и есть тот самый обломщик признания. Конфетти в моем сне — дело его рук. 

   Хантер злорадно хихикает, кривится, прыгает на пол, но не удерживается, и его взъерошенная копна темных волос быстро ровняется с матрасом. Он падает на пятую точку и издает жалобный стон. Но я не сочувствую ему. Вообще человек, которого разбудили, не способен на сочувствие. А если учитывать то, как Хантер нагло вломился в мои сновидения, то он еще легко отделался. 

 — Так тебе и надо, засранец. 

 — Мама ждет тебя внизу, — говорит Хантер с наигранной обидой. 

   В ответ накрываюсь одеялом и жмурюсь, с надеждой в сердце сохранить образ незнакомца до его исчезновения. Голова кружится и немного подташнивает. Я слышу, как Хантер бурчит себе под нос и, шлепая босыми ногами, лавирует из комнаты. 

   И я спускаюсь. Но не сразу. Сначала все же предпринимаю попытки провалиться в сон, однако намеренная беготня брата по лестнице, вынуждает меня забыть об этой идее и пропутешествовать к центру вселенной – кухне. 

   Наверное, день, когда я съеду из родительского дома, станет для меня настоящим праздником, отчасти потому что я смогу побыть в одиночестве. 

   Уже стоя на последней ступеньке и оглядываясь по сторонам, из моей груди вырывается вопль отчаяния. В гостиной царит настоящий хаос.

   Я понимаю, что в это Рождество, мама превосходит саму себя: всюду рассыпана блестящая пыль. Вперемешку с ней валяются на полу, что и ступить негде, красные свечи, еловые ветки, бантики и гирлянды. В самом дальнем углу комнаты располагается двухметровая елка. И здесь явный перебор. Мама украсила бедное дерево, подобно манекену в магазине во времена распродажи.  

— Когда пытаешься впарить уродливое цветастое платье из древней коллекции, то вешаешь на него кучу громосских аксессуаров, чтобы оно не смотрелось нелепо, — говорила она однажды. 

   В данном случае, платье заменяют звезды всех возможных размеров, золотые шары и полумесяцы. Когда я, аккуратно переступая через парадное «минное поле», подхожу ближе к елке, то замечаю на самой верхушке торжественно восседающего маленького ангела в белых одеждах. Его увенчанная головка почти упирается в потолок. И на миг мне кажется, словно он зазывает жалобным голоском: «Помоги мне. Сними меня. Останови это!»

— Прости, чувак, — говорю я, вздыхая, — но если попробую это сделать, то окажусь на твоем месте, — спешу уйти, но тут край глаза цепляется за нечто, отражающееся в одном из множеств шаров так, что я невольно поворачиваю голову в бок. И чувствую, как губы трогает улыбка: над входной дверью, как и в прошлом году, весит гирлянда с зелеными листиками и россыпью белых прозрачных ягод-жемчужинок. Омела. 

   Хоть мама и переняла эту английскую традицию, я все же не понимаю ее надобности. По поверьям, под ней надо поцеловаться с любым парнем, не важно, знакомы вы или нет. В противном случае, весь год будет неудачным. Но вот вопрос: какой здравомыслящий поцелует незнакомца? Только сумасшедший. 

   Викторианская не актуальность больше похожа на безумие... Или на тщетные попытки найти мне жениха?  

   От этой мысли бросает в дрожь. Если так, то скандала не миновать, ведь я храню верность ему одному и, как уже говорила раньше, не намерена ничего менять. Ни сейчас. Ни потом. 

   Я не сразу слышу, как из глубины кухни приглушенно доносится рождественский хит в сопровождении мычания мамы. Слегка покачиваю головой, чтобы отогнать дурные намерения. И ни в коем случае не испортить праздник. И такими же обходными путями топаю на источник шума. 

   Как вдруг громкий топот, раздавшийся на втором этаже, заставляет меня замереть и развернуться.

   Хантер несется по лестнице с обвязанными у шеи концами длинной голубой простыни. На последней ступеньке спрыгивает, отчего супергеройский плащ надувается, проезжает в носках по полу, но быстро спотыкается в преградах праздничной мишуры и падает. Потом вскакивает, ехидно оглядывается и вбегает на кухню, не забывая пройтись прямо по моим ногам. 

 — Ах ты мелкий..! — вырывается у меня. Я хватаю его за край мантии и тяну на себя. Он по инерции отлетает назад и снова падает. — Еще раз наступишь на ноги — запру тебя в подвале.  

  — Тогда Санта не принесет тебе подарок! — огрызается брат, выхватывая у меня концы накидки. 

   Меня это раздражает. Каждый год словесная баталия на одну и ту же тему: Хантеру шесть, но он верит во всякий бред. Хотя я в свои семь лет пришла к полному осознанию того, что и чудес не бывает. 

— Ты вроде взрослый, — вскидываю я. Он выпучивает на меня карие глаза-бусинки, — а веришь, что какой-то переодетый дед лазит в камин, чтобы положить тебе подарок? Спешу огорчить, но это не так. 

   Больная тема. Его выражение лица меняется сходу. Уголки губ опускаются в грустной гримасе, а в глазах появляется блеск, словно он вот-вот расплачется.  

   Шах и мат. Я не позволю тебе веселиться. Точно не сегодня. Не надо было приходить в комнату и портить мой сон. 

— А если ты расплачешься, — говорю я полушепотом, наклоняясь вперед, чтобы только он смог меня услышать, — я буду звать тебя плаксой.

   Хантер хмурится, и я замечаю, как он, сжимая кулаки, пытается сдержаться.

 — Сама ты плакса! — наконец восклицает он с нескрываемой горечью. — Все вы девочки такие, вечно плачете. 

 — Конечно, — отвечаю с издевкой, и выпрямляюсь, — и сними, простынь. Прекрати подметать ею пол. 

   Довольная собой я упираюсь рукой в проход, созданный из стены ДСП и служащий разделителем между гостиной и кухней. Хантер ловко проскальзывает под локоть и оказывается в помещении раньше меня.  

   Стоит зайти следом, и просторную кухню тут же овевает аромат с нотками специй и меда. Готовится имбирное печенье. Мое любимое. 

   Когда я поворачиваюсь в поисках мамы, чтобы высказать свои претензии, то нахожу ее около духовки. Она достает противень и выпрямляется в полный рост. Однако я моментально теряю линию мысли: в глаза бросается ее головной убор, и я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос и не обидеть ее, потому что знаю — подобного рода вещи слишком дороги ей. Но все равно, глупый ободок в форме оленьих рожек явно не сочетается, ни с гнездом из светлых волос, ни с сиреневым фартуком, ни сосредоточенностью на лице и сдвинутыми к переносице бровями. 

— О, — только и произносит она с веселостью в голосе, когда обращает на меня внимание. Ее карие глаза наполнены энтузиазмом и энергией. Это бесит, — не знала, что ты так быстро проснешься. Что с тобой?

   Я совсем не понимаю, что она имеет в виду, и первая мысль, которая меня посещает: брат что-то нарисовал на лице, пока я ждала признания во сне. Потому правой рукой потираю щеку и жадно впиваюсь взглядом в пальцы. Если, окажется, что это правда, то Хантер, точно проведет остаток Рождества запертый где-нибудь. 

   Но когда я не обнаруживаю следов фломастера, моя правая бровь изгибается в вопросительном жесте. 

   Мама кладет поднос на стол, и передо мной появляются круговые узоры горячего пара. Она хмыкает и будто не замечает, как брат стаскивает печенье в форме единорога с шоколадной глазурью вместо глаза. Наоборот. С глуповатой лыбиной на лице она непринужденным тоном заключает то, что окончательно выводит меня из себя. 

 — Сегодня ты явно не в духе. 

   Закатываю глаза. «Не в духе?» Это все, что может прийти человеку в голову после того, как он сам лично присылает маленькое чудище и уничтожает надежды на счастливое будущее? 

— Правда? — наиграно удивляюсь и скрещиваю руки. Мама хлопает ресницами, словно не понимает, о чем речь. Тогда быстро спешу добавить. — Разве это не ты просила его разбудить меня? 

   Минута. И до нее наконец-то доходит. Или она хорошо претворяется, потому что я замечаю, как ее физиономия принимает удовлетворенное выражение из разряда: «А, ты об этом. Подумаешь». 

— Ну, да, — как бы соглашается она с моими умозаключениями.

   Чтобы занять рот и не нахамить, беру первое попавшееся под руку печенье. К слову, уже не горячее. А поднеся ко рту, замечаю вид ели, украшенный шоколадом, и невольно вспоминаю бедняжку из гостиной. Класс, я ем елку. В моей вселенной прописано: «Уничтожитель знамен Рождества». 

— Зачем? — слегка киваю головой и откусываю первый кусок. 

   Я часто слышу, как люди говорят, что одна из особенностей рождественской выпечки это то, что во рту во время пережевывания всегда остается приятное послевкусие. И, на самом деле, я долго не верила. Но когда впервые пробовала эти печенья, то взяла абсолютно все слова назад. 

   Сейчас, пока во рту еще присутствует вкус шоколада и некоторых сладковатых специй, я непроизвольно закрываю глаза, словно мое нутро постигло райское наслаждение, и я попала в сказочный мир эльфов и вечного снега, где всегда царит доброта и нет места грусти... 

   Но стоит сглотнуть, и все умиротворение вмиг исчезает. Перед глазами вновь появляется незнакомец, стоящий у башни с часами. Его темные волосы так мелодично развиваются на ветру. Вот он улыбается, берет меня за руку... Собирается признаться в любви и... 

   И испаряется. Так же быстро, как и пряничное сладострастие. 

   У меня внутри все скручивается в узлы. Впервые в жизни мне не доставляет удовольствие питаться рождественскими угощениями. А все из-за чего? Из-за того, что Хантер не опоздал хотя бы на секунду. 

   Я сжимаю челюсть почти до хруста зубов и кладу откусанный кусок обратно на стол. Мама смотрит с недоумением, но не решается нарушить тишину, пока я не вздыхаю, не отвожу взгляда в сторону и не утыкаюсь глазами в «мантию» брата. Голубую. Как утреннее небо.

— Ты не голодна? — спрашивает мама после недолгого молчания. 

   Я пожимаю плечами.  

— Аппетит пропал.  

   Боковым зрением замечаю, как мама вытирает руки об фартук, и на сиреневой ткани в миг появляются белые пятна от муки. Она склоняется в мою сторону, и я чувствую на правой щеке теплое дыхание.  

— Ты хочешь об этом поговорить? –—произносится у меня над ухом. Не отвечаю. Поворачиваюсь к ней лицом и замечаю озадаченность.

   Поговорить? Не думаю, что мне сейчас это нужно. Да и что бы я сказала? Что Хантер третье Рождество мешает мне подольше остаться в мире грез? Это звучит не серьезно и даже глупо. 

   Отрицательно мотаю головой. 

   Мама молча отворачивается к другому столу, что-то берет оттуда. Полагаю, что еще один противень, так как слышу скрежет железа, грузит его в духовку. Прокручивает таймер и кухня наполняется равномерным тиканьем часов. 

— Сегодня же почти Рождество, — вдруг заключает она, и в голосе слышатся нотки приятного волнения. 

   Закатываю глаза и развожу руками в стороны: «Мол, ну и что?»

— Это повод поверить в чудеса...

   Чудеса? Я машинально фыркаю. Все и так знают, чудес не бывает. Их придумали сказочники, чтобы людям было во что верить. И это так сентиментально. Но не мне судить. Вместо ответа, с которым я хочу поделиться с мамой, я не произвольно выпаливаю ту мысль, что пыталась тщательно скрыть, войдя на кухню. Знаю, что пожалею об этом. И не раз.

— Это повод выглядеть, как клоун?