ПИСЬМО ТРЕТЬЕ. От того же к тому же

Сельцо М...ое, 16 июня 1850.

   Ну, брат, был я у ней, видел ее. Прежде всего должен сообщить тебе удивительное обстоятельство: верь мне или не верь, как хочешь, но она почти ничего не изменилась ни в лице, ни в стане. Когда она вышла мне навстречу, я чуть не ахнул: семнадцатилетняя девочка, да и полно! Только глаза не как у девочки; впрочем, у ней и в молодости глаза были не детские, слишком светлы. Но то же спокойствие, та же ясность, голос тот же, ни одной морщинки на лбу, точно она все эти годы пролежала где-нибудь в снегу. А ей теперь двадцать восемь лет, и трое детей у ней было... Непонятно! Ты, пожалуйста, не думай, что я из предубежденья преувеличиваю; напротив, мне эта "неизменность" в ней вовсе не понравилась.   Женщина в двадцать восемь лет, жена и мать, не должна походить на девочку: недаром же она жила. Она очень приветливо меня встретила; но Приимкова мой приезд просто обрадовал: этот добряк так и смотрит, как бы к кому привязаться. Дом у них очень уютный и чистый. Вера Николаевна и одета была девочкой: вся в белом, с голубым поясом и тоненькой золотой цепочкой на шее. Ее дочка очень мила и на нее нисколько не похожа; она напоминает свою бабку. В гостиной, над диваном, висит портрет этой странной женщины, поразительно схожий. Он мне бросился в глаза как только я вошел. Казалось, она строго и внимательно смотрела на меня. Мы уселись, вспомнили про старину и понемногу разговорились. Я поневоле то и дело взглядывал на сумрачный портрет Ельцовой. Вера Николаевна сидела прямо под ним: это ее любимое место. Представь мое изумление: Вера Николаевна до сих пор не прочла ни одного романа, ни одного стихотворения -- елевом, ни одного, как она выражается, выдуманного сочинения! Это непостижимое равнодушие к возвышеннейшим удовольствиям ума меня рассердило. В женщине умной и, сколько я могу судить, тонко чувствующей это просто непростительно.   -- Что же, -- спросил я, -- вы положили себе за правило никогда таких книг не читать?   -- Не пришлось, -- отвечала она, -- некогда было.   -- Некогда! Я удивляюсь! Хоть бы вы, -- продолжал я, обратившись к Прилмкову, -- приохотили вашу жену.   -- Я с удовольствием... -- начал было Приимков, но Вера Николаевна его перебила.   -- Не притворяйся: ты сам небольшой охотник до стихов.   -- До стихов, точно, -- начал он, -- я не очень; но романы, например...   -- Да что же вы делаете, чем вы занимаетесь по вечерам? -- спросил я, -- в карты играете?   -- Иногда играем, -- отвечала она, -- да мало ли есть чем заняться? Мы тоже читаем: есть хорошие сочинения, кроме стихов.   -- Что вы на стихи так нападаете?   -- Я на них не нападаю: я с детства привыкла не читать этих выдуманных сочинений; матушке так было угодно, а я чем больше живу, тем больше убеждаюсь в том, что все, что матушка ни делала, все, что она ни говорила, была правда, святая правда.   -- Ну, как вы хотите, а я с вами согласиться не могу: я убежден, что вы напрасно лишаете себя самого чистого, самого законного наслаждения. Ведь вы не отвергаете музыки, живописи: отчего же вы отвергаете поэзию?   -- Я ее не отвергаю: я до сих пор с ней не познакомилась -- вот и все.   -- Так я возьмусь за это! Ведь ваша матушка не на всю жизнь запретила вам знакомство с произведениями изящной словесности?   -- Нет; как я вышла замуж, матушка сняла с меня всякое запрещение; мне самой в мысля не приходило читать... как вы это сказали?., ну, словом, читать романы.   Я с недоумением слушал Веру Николаевну: я этого не ожидал.   Она смотрела на меня своим спокойным взором. Птицы так смотрят, когда не боятся.   -- Я вам принесу книгу! -- воскликнул я. (У меня в голове мелькнул недавно мной прочтенный "Фауст".)   Вера Николаевна тихонько вздохнула.   -- Это... это не будет Жорж Санд? -- спросила она не без робости.   -- А! значит, вы слыхали о ней? Ну, хоть бы она, что же за беда?.. Нет, я вам принесу другого автора. Ведь вы по-немецки не забыли?   -- Нет, не забыла.   -- Она говорит, как немка, -- подхватил Приимков.   -- Ну и прекрасно! Я вам принесу... да вот вы увидите, какую я вам удивительную вещь принесу.   -- Ну, хорошо, увижу. А теперь пойдемте в сад, а то Наташе на месте не сидится.   Она надела круглую соломенную шляпу, детскую шляпу, точно такую же, какую надела ее дочь, только побольше немного, и мы отправились в сад. Я шел с ней рядом. На свежем воздухе, в тени высоких лип ее лицо мне показалось еще милее, особенно когда она слегка поворачивалась и закидывала голову, чтоб посмотреть на меня из-под края шляпки. Если бы не шедший за нами Приимков, если бы не прыгавшая перед нами девочка, я бы, право, мог подумать, что мне не тридцать пять лет, а двадцать три года; что я только собираюсь еще в Берлин, тем более что и сад, в котором мы находились, весьма походил на сад в имении Ельцовой. Я не удержался и передал мое впечатление Вере Николаевне.   -- Мне все говорят, что я наружно мало изменилась, -- отвечала она, -- впрочем, я и внутренно осталась та же.   Мы подошли к небольшому китайскому домику.   -- Вот такого домика у нас в Осиповке не было, -- сказала она, -- но вы не смотрите, что он так обвалился и полинял: внутри очень хорошо и прохладно.   Мы вошли в домик. Я оглянулся.   -- Знаете ли что, Вера Николаевна, -- промолвил я, -- велите к моему приезду принести сюда стол и несколько стульев. Здесь в самом деле чудесно. Я вам здесь прочту... Гетева "Фауста"... вот какую вещь я вам прочту.   -- Да, здесь мух нет, -- заметила она простодушно, -- а когда вы приедете?   -- Послезавтра.   -- Хорошо, -- возразила она, -- прикажу. Наташа, которая вместе с нами вошла в домик, вдруг вскрикнула и отскочила вся бледная.   -- Что такое? -- спросила Вера Николаевна.   -- Ах, мама, -- проговорила девочка, указывая в угол пальцем, -- посмотри, какой страшный паук!..   Вера Николаевна взглянула в угол -- большой пестрый паук тихо всползал по стене.   -- Чего же тут бояться? -- сказала она, -- он не кусается, посмотри.   И, прежде чем я успел остановить ее, она взяла безобразное насекомое в руку, дала ему побегать по ладони и выбросила его вон.   -- Ну, какая же вы храбрая! -- воскликнул я.   -- В чем же тут храбрость? Этот паук не из ядовитых.   -- Видно, вы по-прежнему сильны в естественной истории; а я бы его в руки не взял.   -- Его нечего бояться, -- повторила Вера Николаевна.   Наташа молча посмотрела на нас обоих и усмехнулась.   -- Как она похожа на вашу матушку! -- заметил я.   -- Да, -- возразила Вера Николаевна с улыбкой удовольствия, -- это меня очень радует. Дай бог, чтобы она не одним лицом на нее походила!   Нас позвали обедать, и после обеда я уехал. NB. Обед был очень хорош и вкусен -- это я в скобках замечаю для тебя, объедало! Завтра я к ним свезу "Фауста". Боюсь я, как бы мы со стариком Гете не провалились. Опишу тебе все подробно.   Ну, а теперь что ты думаешь обо всех "сих происшествиях"? Небось, -- что она произвела на меня сильное впечатление, что я готов влюбиться и т. д.? Пустяки, брат! Пора и честь знать. Довольно подурачился; полно! Не в мои годы начинать жизнь сызнова. Притом же мне и прежде не такие женщины нравились... Впрочем, какие женщины мне нравились!!     Я содрогаюсь -- сердцу больно -   Мне стыдно идолов моих.     Во всяком случае, я очень рад этому соседству, рад возможности видеться с умным, простым, светлым существом; а что будет дальше, узнаешь в свое время.Твой П. Б.