Часть 13. Амплитуда

Так вот, оказывается, как выглядит тот самый пресловутый день сурка.

    Просыпаюсь.

Медленно, нехотя, почти мучительно выныриваю из недосягаемых, теплых сновидений, которые на порядок отличаются от однотипных, серых будней, в которых я обитаю последние полторы недели. Торчу под душем едва ли не час, мытье из которого занимает от силы десять минут. Просто стою под горячими струями воды и ни о чем не думаю. Неторопливо завтракаю, мою кружку, протираю стол и заваливаюсь на диван, в тёплой компании которого проведу весь оставшийся день.

Я на больничном уже десятый день. После отъезда Антона находиться в детдоме стало совсем невыносимо. Приходить на работу и старательно делать вид, что ничего не происходит, здороваться со всеми подряд, вести беседы с ребятами и заполнять документы, даже шутить и болтать с Позовым. Димка, он очень хороший парень. Мне нравилось проводить с ним время, но последние дни выдались просто сумасшедшими. Ну и естественно, разговаривать с Шеминовым стало невмоготу. Не то, что разговаривать. Видеть. Ни под каким предлогом. Даже голос вызывал отвращение и какую-то неконтролируемую, совершенно не свойственную мне злобу.

В тот же день, когда Антон уехал, я впервые всерьез задумался о смене работы. И думаю об этом до сих пор, лежа на диване в гостиной. Очевидно, что после всего случившегося и услышанного, работать под началом Шеминова я больше не смогу. Но и просто оставить все, как есть, тоже нельзя. Кто знает, чем еще там промышляет Стас. Вполне вероятно, что Антон не один такой. И другим ребятам тоже требуется помощь. Но выяснить что-то пока не представляется возможным. И все из-за упрямства Шастуна и моего дурацкого обещания ему. Остается только смирно сидеть и медленно перегрызать себе глотку, терзаясь мыслями, что сам, добровольно отдал человека, который стал чем-то большим для меня, на жуткую забаву жирному извращенцу.

Ебаный замкнутый круг.

Не вырваться. Не освободиться. Завернуться плотнее в тонкое одеяло.

Ты же обещал, Арс. Вот и выполняй обещание. Не рыпайся, не суй нос, куда не просят. Делай вид, не замечай, продолжай существовать.

Ты же обещал.

Ткань пододеяльника жалобно скрипит в слишком сильно сжатом кулаке. Не хочется ничего. Гребанная жизнь словно разом растеряла свои и так немногочисленные краски. Художник, неосторожно мазнувший яркой палитрой по серому полотну, теперь недосягаем. Только и остается, что вновь и вновь размазывать краску по кругу кончиком пальца, пока цвет не пропадет и не потеряется окончательно, впитавшись в холст.

    Валентина Семеновна, мой давний боевой соратник и просто отзывчивая женщина, даже осматривать меня не стала, не то, что температуру измерять. Просто, когда я сказал, что неважно чувствую себя, и меня слегка знобит, без лишних разговоров выписала мне десятидневный больничный и почти силком вытолкала из приюта в направлении дома.

    Не помню, когда последний раз проводил столько времени дома, просто ничего не делая. Наверное, никогда. Даже в школе, больше, чем на день, меня не хватало. У меня сразу же начиналась ломка от безделья и четырех стен, окружавших меня плотным коконом. В институте я вообще ни разу не болел. Конечно, я иногда прогуливал пары, но причиной тому было отнюдь не плохое самочувствие. Пашка просто брал выходной или тот же самый больничный, и я на два долгих дня приезжал к нему, забив на занятия. Все, о чем я тогда думал, это отличный секс с Добровольским и последующая отработка пропущенных пар и семинаров.

С тоской глядя на себя сейчас, словно со стороны, понимаю, что выпускаясь из института, я немного не так представлял себе «трудности взрослой, самостоятельной жизни».

    - Да, - Антон отвечает тогда, когда я уже готов положить трубку, насчитав больше десяти длинных гудков.

    - Привет. Это я.

    - Здравствуйте, - он говорит тихо, как-то глухо, и чтобы разобрать слова мне приходится старательно прислушиваться. Но я не жалуюсь, потому что безумно рад слышать его голос.

    - Как... Как твои дела? – идиотский вопрос. Самый.

    - Все нормально.

    Чувствую, что говорить ему сейчас не очень удобно. Он, наверное, как раз идет в новую школу, в которую его определили приемные родители. Макаров, судя по адресу, который он указал в анкете, живет на другом конце города, в элитном районе. И школы там, надо полагать, соответствующие. Вряд ли Антону нравится там. Хотя, школа - это, наверное, наименьшая из проблем.

    - Точно? Антон, я просто...

    - Все в порядке, Арсений Сергеевич, - на фоне слышится шум машин, и Антону приходится слегка повысить голос, - правда. Он уехал сразу же после моего приезда. Какая-то важная командировка. Его до сих пор нет, так что не переживайте.

    Не переживать. Не брать в голову. После того-то, что он мне сам рассказал. И правда. Как я сам не додумался? Старая, заезженная пластинка, которую я слышал уже не раз. Наверное, пора бы вслушаться и начать разбирать мотив.

    - Ладно. Я просто хотел убедиться, что... - слова почему-то странно вязнут в горле, не желая выходить. Мне остается только закашляться и проглотить конец нелепой фразы. Сам же позвонил, придурок, а теперь двух слов связать не могу.

    - Я уже пришел, - дыхание Антона учащается, видимо, он ускорил шаг, - уже к школе подхожу.

    - Как новые одноклассники?

    - Нормальные, вроде. Хотя, я особенно не присматривался.

    Логично. Тебе это и незачем.

    Он замолкает, терпеливо ожидая окончания нашего жутко бесполезного разговора. А я набираю в грудь воздух, чтобы снова поскрестись в дверь, которая захлопнулась прямо перед моим носом всего полторы недели назад.

    - Может быть, встретимся, Антон? Я мог бы подъехать прямо к школе, и...

    я ужасно скучаю по тебе

    - Не надо, Арсений Сергеевич. Я же вам уже говорил, - в трубке что-то шуршит, и за этим шумом я не могу разобрать слов Антона, - мне пора идти. До свидания.

    - До свидания.

    Пятьдесят шесть секунд. Вот и поговорили.

    Неделю назад мы ограничились тридцатью секундами. Сегодня прогресс налицо на целых двадцать шесть секунд.

    Хочется запустить несчастным телефоном в стену, но за этот акт драматизма потом придется дорого заплатить. Новый телефон мне никто не купит, а из-за кредита я и так скоро повешу язык на стену.

    Лучше бы и не звонить вовсе. Мне должно было хватить нашего прошлого разговора, когда за тридцать секунд я только и успел выдавить из него скупое «все нормально». Прошлый раз я тоже предложил ему встретиться, и он сказал мне ровно то же самое, что и сейчас. Словно отлично выученный, отрепетированный текст. Еще более очевидным образом показать свое нежелание разговаривать, наверное, невозможно. Но я, как дебильный болванчик, снова и снова упрямо долблюсь головой об стену и снова набрал ему сегодня.

    Потому что сейчас, наконец, ясно осознаю, что же натворил. Чему, блять, позволил случиться, уступив место секундной слабости перед Антоном. Что мною двигало тогда? Как я мог согласиться на эту жуткую сделку?

    Теперь, когда, он уехал к этому борову Макарову, Шеминов получил свои деньги, извращенец – молодого мальчишку, а я – синяки под глазами и смердящую дыру внутри, которая день за днем разрастается все больше и больше, грозясь изжечь меня до самого основания.

    Я, в принципе, знал, что так будет. Знал, что ненависть к самому себе все равно возьмет свое. Наступит на горло и надавит так, что не смогу вздохнуть, пока не услышу мерзкий хруст позвонков и гортани.

    Что-то говорит мне, что можно еще все исправить. Наверное, старый добрый здравый смысл, тихонько поскуливает из самого дальнего закоулка, куда я запихнул его во время разговора с Антоном. Можно пойти в полицию и сдать Стаса. Антон никуда не денется. Ему придется дать показания, и весь этот кошмар закончится. Вот только шеминовский блеф про фотографию настолько прочно засел в голове Шастуна, что последний даже говорить об этом не хотел, упрямо твердя мне и себе, что выдержит. Не ради, блять себя. А ради другого человека, который сейчас на другом конце света, живет припеваючи и даже не подозревает, что творится с его... Кем? Бывшим любовником? Парнем? Другом?

    Мелькает мысль как-нибудь связаться с Выграновским. Объяснить ему ситуацию, постараться поговорить с ним. Может он сможет повлиять на Антона, раз его мнение и он сам так важны для Шастуна. Сможет вразумить его, в чувство привести.

Что-то ударяет по натянутой внутри струне, и эхо больно бьет по оголенным нервам, отдаваясь неприятной вибрацией.

Антон любит этого Эдика.

Глупо отрицать очевидное.

Все еще любит настолько, что сам ложится на долбаный алтарь, лишь бы не тревожить его, не впутывать и не беспокоить размеренную, устоявшуюся жизнь Выграновского в новой семье. Любовь или просто сильная привязанность, какая, в сущности, разница? И глупо снова тешить себя бесплотными надеждами и фантазиями. Если это чувство толкает Антона на такие поступки, значит человек, действительно, по-настоящему важен для него. Мои-то замки уже разрушены, и пыль на развалинах давно осела. Стены рухнули в тот момент, когда Антон согласился. Он даже не задумался, и одним словом перечеркнул все мои попытки хоть как-то помочь.

    - Может, все-таки передумаешь?- умоляющий тон претит, но сделать голос тверже никак не получается. Не сейчас, когда на столе лежит выпускная характеристика Антона Шастуна, подписанная директором и мной самим.

    Он мотает головой и закидывает на плечо набитый рюкзак – его единственная сумка с вещами. Он знает, что уезжает ненадолго. И в то же время – на мучительно долгий срок. Молчит, неловко переминается с ноги на ногу и смотрит на свои пыльные, поношенные кроссовки.

    - Еще не поздно. Можно все остановить, - привычно подхожу близко, гораздо ближе, чем положено педагогу, и перехватываю пустой, но такой знакомый взгляд.

    - Нет. Мы же все решили.

    Это ты все решил. А я согласился. Слабак и безвольный идиот, который уже сейчас явно ощущает наступление фатального пиздеца. Под ногами уже потряхивает. Скоро рванет.

    - Я попрощаться зашел.

    - Я вижу.

    Антон раздражающе спокоен. Интересно, как ему удается абстрагироваться от всего этого? Он знает, на что идет. И знает, ради чего. Ставки сделаны, и теперь поздно отступать. Но мне так и хочется встряхнуть его, накричать, открыть, наконец, глаза и увезти отсюда. Так и надо было сделать. В тот гребаный день, когда он все мне рассказал. Наплевать на все и увезти, спрятать его от всего этого ужаса, творящегося вокруг. Но вместо этого я беспомощно пытаюсь поймать в его пугающе безэмоциональном взгляде хоть один живой проблеск.

    - Звони мне, ладно. Когда захочешь. В любое время. И если... если понадобится помощь.

    Шастун кивает. Мой номер вбит в его контактах еще с того раза в парке. Но теперь он больше не позвонит. Знает, на что соглашается.

    - До свидания. И спасибо, еще раз.

    Он тянет ко мне тонкую ладонь. Окольцованную, как и всегда, огромными громоздкими железяками и бесчисленными браслетами. Между нами что-то неумолимо гаснет, дотлевает, истончается, и я чувствую, как драгоценное тепло медленно испаряется из слишком прохладного кабинета.

Октябрь нынче холодный, что и говорить.

Объятия выходят скомканными, а выдох – слишком рваным. Цепляюсь за его толстовку, комкаю ее в ладонях и молчу. Все уже сказано. И, в тоже время, не сказано ничего.

Тянусь к губам. Слишком самоуверенно и бесстыже самонадеянно.

«Мне так пиздецки мало тебя, Антон. Я влюбился. Теперь уже поздно сдавать назад и жечь мосты. Теперь я как конченый наркоман. Живу от дозы к дозе. И сейчас она нужна мне больше осточертевшего кислорода»

В последний момент мне в грудь мягко упирается раскрытая ладонь.

«Не поступай так со мной.

Ты все знаешь.

Понял давно.

Я и так поддался тебе, сделал все, как ты хочешь. Наступил себе на горло и в узел стянул до хрипоты, но согласился молчать. Меня потом разорвет, потом изломает.

А сейчас мне только и нужно дотянуться до тебя»

- Не надо, - выдох Антона дразнящее щекочет мое лицо, - так только хуже будет.

Он разворачивается и уходит слишком быстро.

Хуже уже не будет.

Наивный идиот.

Потому что, хуже стало.

Стало на следующий же день, когда у входа в здание я не увидел фигуру в безразмерном свитере, с белыми наушниками в ушах, на подоконнике на втором этаже. Когда не наткнулся на привычно-равнодушный взгляд, постепенно теплеющий с каждым новым словом в наших затягивающихся разговорах. Когда не узнал счет в последнем матче Лиги чемпионов. Когда не увидел папки с его именем у себя на столе.

На что я рассчитывал, отпуская его?

Что переболит? Стерпится? Забудется?

Самонадеянный слабак. И поделом мне.

Когда я успел так вляпаться?

Влюбился.

Просто с разбегу бросился в чертов омут, слишком самоуверенно забыв проверить брод. И теперь уже даже не барахтаюсь. Омут оказался на редкость глубоким и обжигающе ледяным. Тело свело тугой судорогой, и теперь только и осталось, что дойти до дна.

Когда полностью потерял контроль над собой и собственными чувствами? Ведь знал, точно, до последних мелочей, знал, как все будет. Сам же, сука, сценарий составил, и теперь покорно исполняю свою роль. Сейчас расставание с Добровольским кажется игрой детской, забавным случаем из далекого прошлого, не более. То, что было тогда, и близко не стоит с бушующей сейчас внутри ретивой «Катриной». Камня на камне не оставит, расхерачит до самого основания, снесет все, разметав щепки по окрестностям.

И пусть.

Так, может, лучше будет.

Я уговаривал его звонить и писать мне. Оставил контакты, адреса страниц и электронной почты. Даже домашний адрес, на всякий случай. Хотя, он и так знал его. Антон покорно кивал, но ничего не обещал. И я знал прекрасно, что не позвонит и не напишет.

Завтра нужно возвращаться на работу. Хотя бы для того, чтобы продлить больничный. В продлении я не сомневаюсь, но вот болеть вечно у меня, к величайшему сожалению, не получится. Нужно срочно заняться поиском места работы.

Уволюсь. Найду новую работу. Увлекусь чем-то другим. Или кем-то. Давно пора. То, что творится между мной и Антоном – ненормально. Неправильно. Я даже до конца не знаю, как он относится ко мне на самом деле. Жалеет, наверное. И целует тоже из жалости. Или в благодарность. И то, и другое изнутри разрывает, методично вены выкручивает и ломает, ломает, ломает.

Терпи, блять.

Лежи и терпи.

Сам согласился. Сам пошел на все это. Еще задолго до рассказа Антона, знал, к чему все идет. Знал, когда слишком часто навещал в больнице. Знал, когда постепенно влюблялся. Знал, когда целовал.

Знал, когда отпускал его.

В ванной в зеркале меня встречает небритый, осунувшийся, незнакомый мужик, с такими мешками под красными глазами, что можно спокойно в них картошку зимой хранить. Щетина плотной порослью уже покрыла щеки и подбородок, и теперь завоевательно спускается на шею, а волосы в охуительно-художественном беспорядке торчат в разные стороны, как у огородного пугала.

Нужно, наверное, что-то съесть. Но в холодильнике - шаром покати. Я уже десять дней не выхожу из квартиры, и теперь из съестного остались только зачерствевшее печенье и макароны.

Возвращаюсь в гостиную. Диван стоит там же. Нужно только глаза закрыть, и память, сука, сама все доделает, дорисует, дополнит образ нужными деталями.

Лучше бы он вообще не звонил тогда. Эта мысль в сотый, если не тысячный, раз бередит разболевшееся сознание и тычет в него острой палкой, заставляя сжиматься и вздрагивать. Все равно не поможет. И звонок был, и поцелуй на лестничной площадке. И Антон здесь был, прямо на этом диване. Спал, беззаботно уткнувшись лицом в подушку, а я тайком, как бандит на месте преступления, дышал им.

Сворачиваюсь в кольцо, до боли сжимая колени руками. В квартире так тихо, а у меня внутри бомбы ядерные рвутся, да так, что аж в ушах отдается.

***

    - Еще на неделю? Что-то серьезное что ли?

    Шеминов не на шутку обеспокоен моим состоянием. Он хмурится, пробегаясь глазами по только что выданной справке, и останавливается на жирной печати и размашистой подписи Валентины Семеновны. Прокручивает что-то в голове и закусывает щеку изнутри. Он явно недоволен моей внезапно затянувшейся хворью, но мне сейчас слишком поебать на его настроение и мнение в целом, чтобы думать о том, как все это выглядит со стороны. Я уже принял окончательное решение касательно увольнения, но, пока не подыщу замену, говорить Шеминову ничего не буду. Растяну больничный как смогу, а там – посмотрим.

    - Валентина Семеновна, конечно, женщина хорошая. Но она простой фельдшер. Может, тебе к кому посерьезнее обратиться?

    Его слишком хорошо поставленный покровительственный тон едва не выводит меня из себя.

Я бы с удовольствием обратился к кому-нибудь посерьезнее, Стас. В прокуратуру, например, для начала.

    - Все нормально. Мне просто нужно отлежаться.

    А заодно и срочно подыскать новую работу. Даже находиться с ним в одной комнате теперь до тошноты противно.

    Шеминов поправляет огромные, явно дорогие, наручные часы, которых я раньше не замечал. Меня так и подмывает поинтересоваться, на какие такие скромные доходы директора детского дома приобретены эти недешевые котлы? Явно не на предстоящую новогоднюю премию.

    - Ладно. Отлежись, - он подписывает справку, но возвращать почему-то не торопится, - вообще, хотел поговорить с тобой. Ты не спешишь?

    Очень спешу. Съебаться как можно дальше от этого чертового заведения и от тебя.

    - Это срочно?

    Стас вздыхает и кивком указывает на стул.

    - Срочно.

    На разговор с ним я совсем не настроен. Обсуждать кого-то из ребят, запущенные и предстоящие процессы усыновления или что-то подобное нет ни сил, ни желания. Все мои мысли сейчас очень далеко отсюда. Вникать в курс дел я не намерен, однако все же присаживаюсь на стул, цепляя пальцы в замок.

    - Сразу к делу перейду, ладно? Без прелюдий, так сказать, - Стас как будто смущается, постоянно ладони трет и странно прикашливает, - ко мне на днях девушка приходила. Твоей знакомой представилась.

    Необычное поведение для него. Мнется неестественно, глазами по сторонам бегает. У меня не очень много знакомых девушек. Точнее сказать, с появлением Алены, их вообще не осталось. И эта таинственная «знакомая» немного интригует меня, но желания продолжать разговор не прибавляется ни на грамм.

    - Даже невестой.

    Блять.

Вот оно как. И что Алене могло понадобиться у Шеминова? Внезапно в голове, как титры после фильма, начинают постепенно всплывать обрывки ее угроз в наш последний разговор. И она, кажется, знает про Антона. Ну, или, определенно, догадывается о чем-то.

    - И что она хотела?

    Стас закусывает губу и нехорошо щурится, словно решая, стоит ли вообще говорить мне или нет. Но он сам уже завел этот разговор, нагнав таинственности, поэтому, будто нехотя, добавляет, понизив голос почти до шепота.

    - Знаешь, она рассказала нехорошие вещи, Арс.

    Сука. Это я про тебя могу рассказать нехорошие вещи. Действительно, нехорошие. А что могла наболтать Алена? Насчет Антона у нее нет никаких доказательств, если не считать его забытой толстовки. Но разве у него у одного есть такая во всем городе? Конечно, нет.

    - И какие же?

    Шеминов снова странно мнется, а меня все сильнее накрывает скользкая паника пополам со злобой. Это он мне сейчас что-то предъявить пытается? Он, который тут людьми торгует среди бела дня? Оправдываться перед ублюдком, превратившим детский дом едва ли не в бордель – омерзительно и низко.

    - Это касается твоего прошлого.

    Оп. Как неожиданно. Пока я лихорадочно переваривал возможные варианты, пиздец подкрался с совершенно противоположной стороны. Оттуда, откуда я его ну никак не ждал. В голове все странно замирает, затихает, словно перед бурей, чтобы потом взорваться, и в этой тишине я мысленно угадываю следующие слова Стаса, словно клятый экстрасенс.

Конечно же, блять, про Антона ей нечего сказать. Но зато, есть про кое-кого другого.

    - Твоих «необычных» отношений с одним из преподавателей в институте.

    Акцент на «необычных» отношениях лезвием проходится по оголенным нервам, выбивая из них, словно из натянутых до упора тонких струн, отвратный писк. Секундная заминка отпускает, а на моих губах, помимо воли, расползается кривая ухмылка. Лучше уж так, чем отвалившаяся от удивления челюсть.

    - Не думал, что она разозлилась столько сильно.

    Стас удивленно приподнимает брови и вопросительно смотрит на меня. Он явно ждет не такой реакции на свою «нехорошую» новость. Главное, сохранить непроницаемое лицо и не выдать своего охуевания от поступка Алены раньше, чем я выйду из кабинета.

    - Мы с ней, правда, встречались. И довольно долго. Но на днях разбежались со страшным скандалом. Она кричала, что я пожалею, что так поступил с ней, что еще отомстит. Видимо, - для убедительности закатываю глаза и развожу перед собой руками, - это и есть месть.

    - Не совсем обычная, согласен?

    - Согласен, - каким же надо быть слепым, чтобы за пять лет не разглядеть в ней все это, - стоило ли так изощряться? И даже приходить к тебе.

    - Я наслышан про Добровольского. Он сейчас очень востребованный преподаватель в Москве. И я, признаться, знатно охренел от ее истории про тебя и него.

    А как я охренел, Стас, ты даже не представляешь. Вопрос только в том, всегда ли она была такой, или перевоплотилась после нашего расставания? Склонен остановиться на второй версии, но подсознание предательски тычет кривым указательным пальцем в первую, нашептывая в ухо, что я тоже приложил руку к этому перевоплощению из милой девушки в такую склочную стерву. Месть подается холодной, так ведь? Конкретно этот способ давно уже остыл, и теперь как раз готов к применению. Пять лет выдержки – хороший срок.

    - Я поговорю с ней. Согласен, это ни в какие ворота не лезет, - поднимаюсь, очень надеясь, что разговор, наконец, окончен. Однако Шеминов, все еще держа в руках мою справку, не сводит с меня слишком пристального взгляда, от которого становится не по себе.

    - Ничего больше не скажешь по этому поводу?

    - А должен? Понятно же, что это бред сивой кобылы. Месть обиженной женщины, ничего больше.

    Он почти минуту сверлит меня непонятным взглядом, прежде чем достает свой телефон. По спине пробегают неприятные мурашки, а нехорошее предчувствие ледяным комком тяжелеет в груди. Изначально баюкал козырь в рукаве, как заправский, мать его, фокусник. И теперь водит пальцем по экрану с таким видом, словно прямо сейчас готовится зачитать мне приговор за государственную измену, не меньше.

    - Я тоже так подумал сначала. Пока она не показала мне это.

    Он поворачивает телефон экраном ко мне. Строчки шустро бегут перед глазами, а в голове, одновременно, всплывают соответствующие картинки.

Откуда она могла взять это?

- Это же твой номер?

Я машинально киваю, пробегаясь взглядом по уже забытой переписке с Пашей. Останавливаюсь на нашей совместной, слегка смазанной фотографии в диалоге, и понимаю, что попал. Теперь отпираться бесполезно.

Шеминов молчит и убирает телефон. А мне хочется прямо сейчас придушить Алену голыми руками. Но прежде, спросить, откуда она взяла эту давно удаленную переписку не совсем приличного содержания? Как назло, в ней и фотка есть, которую я сам же и скинул Добровольскому, уже и не помню зачем.

- Что скажешь, Арс?

А сказать-то, в общем и нечего. Оправдываться перед ним противно, тем более, что мои пока не озвученные доводы против него куда весомее и серьезнее. Можно ва-банк пойти и выложить ему все, как есть. Смахнуть, наконец, эту притворную гримасу сочувствия и переживания с его лица, потому что мне, действительно, есть, что ему предъявить. Но обещание, это долбанное обещание, данное Антону, все еще связывает мне руки невидимыми путами. Сколько еще раз мне придется пожалеть о нем?

- Это правда. Я встречался с Добровольским, пока учился в институте, - глаза Шеминова на этих моих словах едва не вылезают из орбит.

Я говорю нарочито медленно, чтобы он, сволочь, ни единого слова не упустил. Чтобы все расслышал. Пусть охренеет. Он, наверное, ожидал, что я буду отпираться. В принципе, можно было все свалить на фотошоп и на изощренную месть Алены, но лимит нахождения рядом с ним и так превышен. Терять мне все равно уже нечего. Пусть увольняет меня хоть прямо сейчас, лишь бы поскорее уйти отсюда и не видеть его физиономию перед собой.

- Это твое личное дело. И меня не касается...

Он довольно быстро отмирает от шока, и сочувственно-покровительственный тон кардинально меняет свое направление. Теперь от него явственно несет почти не скрываемой брезгливостью.

- Но это... не совсем... простая ситуация, сам понимаешь.

Непростая ситуация в том заключается, что Антон сейчас непонятно где и с кем. Страшно представить, что с ним там делают. Вот это непростая ситуация, блять. А то, с кем я трахался несколько лет назад, не имеет сейчас ровным счетом никакого значения. Но позволяю Шеминову еще немного поломать комедию в виде сурового, озадаченного начальника, решающего дальнейшую судьбу бедного подчиненного.

- Специфика нашего учреждения и сомнительный, теперь сомнительный, вопрос твоей ориентации...

- Сомнительный?

- Неопределенный.

Сука, как тактично.

- Делай, как считаешь нужным. Мне все равно, - надо на воздух и как можно быстрее. Иначе выскажу ему все прямо в лицо, дабы собственноручно стереть с морды эту лощеную маску превосходства и презрения. Встаю и уверенно направляюсь к двери, наплевав на справку и на самого Шеминова.

- Арс, - он окликает меня у самых дверей, - справка.

Забираю несчастную бумажонку, которую так и хочется швырнуть ему обратно, стараясь игнорировать слишком прямой взгляд Шеминова.

Нахуй, хоть в дворники. Но только не сюда.

- Ты хороший работник, Арсений. Исполнительный, хваткий. И ребятам ты нравишься.

Он замолкает, дожидаясь моей реакции. Какой именно – непонятно. Останавливаюсь, через силу оборачиваясь через плечо.

- Я, так и быть, сделаю вид, что ничего не произошло. Ты мне нравишься, так что я готов забыть об этом... инциденте.

Тяну носом воздух, а изнутри сейчас рванет. Засунул бы себе свое одолжение куда подальше. Отчетливо слышу, как в ушах и висках кровь отбивает четкий ритм, будто обратный отсчет на часовом механизме.

- И поговори со своей "знакомой". Если она пойдет выше – у тебя и, вполне возможно, у меня могут быть большие проблемы.

Призывая на помощь всю выдержку и самообладание, коротко киваю и вылетаю из проклятого кабинета. Ноги несут меня сами, я даже не успеваю заметить, как оказываюсь у гардероба. Беру пальто, накидываю на плечи и бросаю взгляд на часы. Половина седьмого вечера. Я проторчал здесь добрую половину дня. Радует только то, что завтра не нужно сюда возвращаться. Ни завтра, и вообще никогда. Все зашло слишком далеко, да еще и Алена углей подбросила, как будто и без нее жара не хватало. Нужно поговорить с ней, наверное. Хотя, вряд ли она пойдет дальше. Одно дело сболтнуть эту грязную полусплетню Шеминову – моему непосредственному начальнику. И совсем другое – совершенно незнакомым людям.

Нужно успокоиться и, как следует, хорошенько все обдумать. Дело начинает принимать совершенно неожиданный оборот. Раз работой мне можно больше не дорожить, то, возможно, пора всерьез задуматься, чтобы все-таки прекратить мерзкую игру Шеминова. Вопрос только, как убедить в этом Антона.

Надо поговорить с ним. Но лично, а не слушать его вымученные ответы в телефонной трубке через параллельное шипение на линии. Прямо сейчас, чтобы расставить, наконец, все акценты. Со свежей головой, без тумана перед глазами.

Так и сделаю. Воодушевленный этой мыслью и предстоящей встречей с Антоном выбегаю на улицу, одновременно извлекая из кармана телефон. Слишком яркий экран слепит. Зажмуриваюсь, чтобы глаза чуть привыкли, и останавливаюсь на крыльце. На улице холодно, к вечеру ощутимо подморозило, и дыхание вырывается изо рта клубами пара. Нахожу номер в недавних вызовах, но нажать не успеваю. Делаю шаг - и ступенька предательски уезжает из-под ноги. Краем глаза успеваю заметить наледь на крыльце. Ноги неожиданно разъезжаются в разные стороны, я оступаюсь и на бешеной скорости лечу навстречу темному асфальту.