2

Она опоздала.На двенадцать минут.Я успел обойти актовый зал трижды, дважды перечитать свои реплики и один раз — поругаться с собой за то, что вообще пришёл. В воздухе висела пыль, как всегда, и лёгкий запах краски от декораций, которые давно нужно было выбросить.

Я не злюсь. Но и не рад.

Я просто не люблю ждать.Это всегда похоже на слабость.

Когда она входит — не спеша, будто знала, что я всё равно останусь — я уже собираюсь сказать что-то колкое. Но замираю.

На ней — тот же мешковатый свитер, но лицо... усталое. Не сонное — именно измотанное. Как будто её сутки длились дольше моих.Она несёт с собой термос и садится на край сцены, молча.

— Ты опоздала, — говорю без приветствия.— Спасибо, что заметил. — Она открывает термос, отпивает.

Она смотрит на меня, спокойно. Без вызова, без защиты. Как будто я — просто ещё одна деталь интерьера.И это почему-то бесит сильнее, чем любой крик.

Репетиция проходит на автомате.Я читаю, она отвечает. Иногда сбивается, иногда молчит. Но не потому что забывает — скорее, потому что не хочет говорить то, что написано. Как будто не верит в сценарий. Или не верит в доброту.

Когда доходим до строчки:— "Мы не можем быть честными, если боимся потерять друг друга" —Алиса резко закрывает сценарий. Молчит. Смотрит на меня.

— Кто вообще пишет такое дерьмо? — бросает она. — Честность не про "потерять". Она про то, что всё равно потеряешь. Даже если будешь молчать.

Мы сидим на сцене. Молча. Минуту. Две.Я не ухожу.Она — тоже.

— У тебя когда-нибудь было чувство, что ты слишком тяжёлый для этого мира? — вдруг спрашивает она, не глядя.

— Было.— И что ты с ним делал?

Я не отвечаю сразу. Потому что не знаю.

— Перестал надеяться.

Она снова делает глоток из термоса.Потом выдыхает:

— Это хороший ответ.

— Это хороший ответ, — повторяет она, почти шепчет.В зале тишина такая, будто стены тоже слушают.

Я смотрю на неё — внимательно, впервые за всё время.Глаза у неё странные. Без блеска, но не мёртвые. Скорее — усталые. Как будто она давно не спала нормально. Или не ела.Свет от окна ложится ей на скулу, и я вдруг замечаю, чуть желтоватая кожа, насколько остро видны кости на лице. Как будто под кожей — только воздух.Я отвожу взгляд.

— Ты выглядишь... — начинаю, но не заканчиваю.

— Уставшей? — спрашивает она.

Алиса улыбается. Не весело. Улыбка у неё вообще какая-то... оброненная. Мимолётная.

—да—ответил я.

— Это ты сейчас о внешности или внутреннем состоянии?

Я не знаю.Молчу.Потому что каждое её слово звучит как проверка. И мне не хочется проигрывать.

Мы снова читаем. Доходим до сцены, где мой персонаж должен сказать:

— "Ты можешь довериться мне. Я здесь."Я говорю реплику вслух. Слишком ровно. Слишком... сухо.

Алиса замирает.Смотрит на меня и произносит уже не по сценарию:

— А ты умеешь быть "здесь"? Или ты всё время где-то в другом месте?

Я поднимаю на неё глаза.Секунда. Две.Внутри холодно.

— А ты? — бросаю в ответ. — Ты умеешь оставаться? Или сразу убегаешь, как только становится по-настоящему?

Она опускает взгляд.Секунду молчит. Потом тихо говорит:

— Я не убегаю. Я просто не верю, что кто-то останется.

После репетиции я не ухожу сразу.Она сидит у края сцены.

— В первом классе, — вдруг говорит она, — я потеряла один ботинок на новогодней ёлке. Все смеялись. А я думала, что если стоять очень тихо и очень ровно, меня перестанут замечать.

Я не знаю, зачем она мне это рассказывает.Может быть, сама не знает.Может, просто устала быть тенью.

Я достаю телефон, смотрю на часы.

Она усмехается. Почти по-настоящему.

— Всё равно ты остался.

Когда мы выходим из школы, улица уже пахнет вечерним дождём.Листья намокли, под ногами хлюпает. Мы идём рядом, но не вместе. Просто в одном направлении.

— Влад? — вдруг спрашивает она, почти на полувздохе.— М?

Она смотрит вперёд — в асфальт, в уличные фонари, в мир, который кажется ей слишком громким.

— А если честно... тебе страшно? — её голос почти растворяется в вечернем воздухе.— От чего? — спрашиваю.

Она сжимает пальцы в карманах.

— От близости.

Я не отвечаю сразу. Не потому, что не знаю, что сказать. А потому что знаю слишком хорошо.

Мы идём несколько шагов молча. Машины шуршат мимо, в воздухе пахнет мокрым железом и кофе из киоска у остановки.

— Страшно, — говорю наконец. — Потому что близость — это не про «рядом». Это про то, что кто-то может увидеть всё. И остаться.

Она медленно кивает. Взгляд всё так же уходит в сторону.

Мы подходим к повороту. Тут наши дороги расходятся.Я обычно иду направо, к мосту. Она, видимо, влево — в старый квартал, где хрущёвки стоят, как коробки с чужими жизнями.

— Завтра... ты придёшь? — спрашиваю, не глядя.

— Если не исчезну, — отвечает она. И добавляет чуть тише:— Я иногда так делаю.

Она поворачивает, уходит.

Я остаюсь на тротуаре. Несколько секунд. Пять, может, шесть.Потом иду своей дорогой.

Но внутри...что-то осталось с ней.Я вижу Кирилла у своего подъезда и мы с ним заходим ко мне домой. Я не говорю о родителях не потому что их нет, а просто дома они не ночуют. У отца работа вечная,мать все время у своих подружек.

Позже, в комнате, я сижу на полу у кровати. Свет выключен, только ноут мигает дурацким синим режимом сна.

—Ну как актриса? Сыгралась с тобой—резко спросил Кирилл жуя булку которую взял с кухни.

—Она странная.

—Странная — это хорошо или плохо?

Я не отвечаю.Просто лежу. Смотрю в потолок.И почему-то вспоминаю, как она держала термос. Как будто он был последней тёплой вещью в её мире.

—слушай,я пойду мне сестра звонила я как раз к ней шел.

и входная дверь захлопнулась. зачем? к чему приходил?

И вдруг, почти уже засыпая, я вспоминаю:когда она ушла,на ступеньке сцены остался её термос. Маленький, серебристый, с трещиной на крышке.Одинокий, как забытая часть кого-то.