Белый пудель

1

   Узкими горными  тропинками,  от  одного  дачного  поселка  до  другого,пробиралась вдоль южного берега Крыма маленькая бродячая  труппа.  Впередиобыкновенно бежал, свесив набок длинный розовый язык, белый  пудель  Арто,остриженный наподобие льва. У  перекрестков  он  останавливался  и,  махаяхвостом, вопросительно оглядывался назад. По каким-то ему одному известнымпризнакам он всегда безошибочно узнавал дорогу и, весело болтая  мохнатымиушами, кидался галопом вперед. За  собакой  шел  двенадцатилетний  мальчикСергей, который держал под левым локтем свернутый ковер для акробатическихупражнений, а в правой нес тесную и грязную клетку  со  щеглом,  обученнымвытаскивать из ящика разноцветные  бумажки  с  предсказаниями  на  будущуюжизнь. Наконец сзади плелся старший член труппы - дедушка Мартын Лодыжкин,с шарманкой на скрюченной спине.   Шарманка была старинная, страдавшая хрипотой, кашлем  и  перенесшая  насвоем веку не один десяток починок. Играла она две вещи:  унылый  немецкийвальс Лаунера и галоп из "Путешествий в Китай" - обе  бывшие  в  моде  леттридцать - сорок тому назад, по теперь всеми позабытые. Кроме того, были вшарманке две предательские трубы. У одной - дискантовой  -  пропал  голос;она совсем не играла, и поэтому, когда до нее  доходила  очередь,  то  всямузыка начинала как бы заикаться, прихрамывать  и  спотыкаться.  У  другойтрубы, издававшей низкий звук, не сразу закрывался  клапан:  раз  загудев,она тянула одну и ту же басовую ноту, заглушая и сбивая все другие  звуки,до тех пор пока ей вдруг  не  приходило  желание  замолчать.  Дедушка  самсознавал эти недостатки своей  машины  и  иногда  замечал  шутливо,  но  соттенком тайной грусти:   - Что поделаешь?.. Древний орган... простудный... Заиграешь  -  дачникиобижаются: "Фу, говорят, гадость какая!" А ведь пьесы были очень  хорошие,модные, но только нынешние господа нашей  музыки  совсем  не  обожают.  Имсейчас "Гейшу" подавай, "Под двуглавым орлом", из "Продавца птиц" - вальс.Опять-таки трубы эти... Носил я орган к мастеру -  и  чинить  не  берется."Надо, говорит, новые трубы ставить, а лучше  всего,  говорит,  продай  тысвою кислую дребедень в музей... вроде как какой-нибудь  памятник..."  Ну,да уж ладно! Кормила она нас с тобой, Сергей, до сих пор, бог даст  и  ещепокормит.   Дедушка Мартын Лодыжкин любил  свою  шарманку  так,  как  можно  любитьтолько живое, близкое, пожалуй, даже родственное существо.  Свыкнувшись  сней за многие годы тяжелой бродячей жизни, он стал наконец  видеть  в  нейчто-то одухотворенное, почти сознательное. Случалось иногда, что ночью, вовремя ночлега, где-нибудь на грязном постоялом дворе,  шарманка,  стоявшаяна полу, рядом  с  дедушкиным  изголовьем,  вдруг  издавала  слабый  звук,печальный, одинокий и дрожащий: точно  старческий  вздох.  Тогда  Лодыжкинтихо гладил ее по резному боку и шептал ласково:   - Что, брат? Жалуешься?.. А ты терпи...   Столько же, сколько шарманку, может быть, даже немного больше, он любилсвоих младших спутников в  вечных  скитаниях:  пуделя  Арто  и  маленькогоСергея. Мальчика он взял пять  лет  тому  назад  "напрокат"  у  забулдыги,вдового сапожника, обязавшись за это уплачивать по два рубля в  месяц.  Носапожник вскоре умер, и Сергей  остался  навеки  связанным  с  дедушкой  идушою, и мелкими житейскими интересами.

   2

   Тропинка шла  вдоль  высокого  прибрежного  обрыва,  извиваясь  в  тенистолетних маслин. Море иногда мелькало между деревьями, и тогда  казалось,что, уходя вдаль, оно в то же время  подымается  вверх  спокойной  могучейстеной, и цвет его был еще синее, еще гуще  в  узорчатых  прорезах,  средисеребристо-зеленой листвы. В траве, в кустах кизиля и дикого шиповника,  ввиноградниках и на деревьях - повсюду заливались цикады; воздух дрожал  отих звенящего, однообразного,  неумолчного  крика.  День  выдался  знойный,безветренный, и накалившаяся земля жгла подошвы ног.   Сергей, шедший, по обыкновению, впереди дедушки,  остановился  и  ждал,пока старик не поравнялся с ним.   - Ты что, Сережа? - спросил шарманщик.   - Жара, дедушка Лодыжкин... нет никакого терпения! Искупаться бы...   Старик на ходу привычным движением плеча поправил на спине  шарманку  ивытер рукавом вспотевшее лицо.   - На что бы лучше! - вздохнул он, жадно поглядывая вниз, на  прохладнуюсиневу моря. - Только ведь после купанья еще  больше  разморит.  Мне  одинзнакомый фельдшер говорил: соль эта самая на человека действует... значит,мол, расслабляет... Соль-то морская...   - Врал, может быть? - с сомнением заметил Сергей.   - Ну, вот, врал! Зачем ему врать? Человек солидный, непьющий... домишкоу него в Севастополе. Да потом здесь и спуститься к морю  негде.  Подожди,дойдем ужотко до Мисхора, там  и  пополощем  телеса  свои  грешные.  Передобедом оно лестно, искупаться-то... а потом, значит, поспать  трошки...  иотличное дело...   Арто, услышавший сзади себя разговор, повернулся и  подбежал  к  людям.Его голубые добрые глаза щурились от жары и глядели умильно,  а  высунутыйдлинный язык вздрагивал от частого дыхания.   - Что, брат песик? Тепло? - спросил дедушка.   Собака напряженно зевнула, завив язык трубочкой, затряслась всем  теломи тонко взвизгнула.   - Н-да, братец ты мой, ничего не  поделаешь...  Сказано:  в  поте  лицатвоего, - продолжал наставительно Лодыжкин. - Положим,  у  тебя,  примерносказать, не лицо, а морда, а все-таки... Ну, пошел, пошел  вперед,  нечегопод ногами вертеться... А я, Сережа, признаться сказать, люблю, когда  этасамая теплынь. Орган вот только мешает, а  то,  кабы  не  работа,  лег  быгде-нибудь на траве, в тени, пузом, значит, вверх, и полеживай  себе.  Длянаших старых костей это самое солнце - первая вещь.   Тропинка спустилась вниз, соединившись с широкой, твердой, как  камень,ослепительно-белой дорогой. Здесь начинался  старинный  графский  парк,  вгустой зелени которого были разбросаны красивые дачи, цветники,  оранжереии фонтаны. Лодыжкин хорошо знал эти места; каждый год обходил он  их  одноза другим во  время  виноградного  сезона,  когда  весь  Крым  наполняетсянарядной, богатой и веселой  публикой.  Яркая  роскошь  южной  природы  нетрогала старика, но зато многое восхищало Сергея, бывшего  здесь  впервые.Магнолии, с их твердыми  и  блестящими,  точно  лакированными  листьями  ибелыми, с большую тарелку величиной, цветами;  беседки,  сплошь  затканныевиноградом, свесившим вниз тяжелые гроздья; огромные многовековые  платаныс их светлой  корой  и  могучими  кронами;  табачные  плантации,  ручьи  иводопады, и повсюду - на клумбах, на изгородях, на  стенах  дач  -  яркие,великолепные душистые розы, - все это не переставало поражать своей  живойцветущей прелестью наивную душу  мальчика.  Он  высказывал  свои  восторгивслух, ежеминутно теребя старика за рукав.   - Дедушка Лодыжкин, а  дедушка,  глянь-кось,  в  фонтане-то  -  золотыерыбы!.. Ей-богу, дедушка, золотые, умереть мне на месте! - кричал мальчик,прижимаясь  лицом  к  решетке,  огораживающей  сад  с  большим   бассейномпосредине. - Дедушка, а персики! Бона сколько! На одном дереве!   - Иди-иди, дурашка, чего рот разинул! - подталкивал его шутливо старик.- Погоди, вот  дойдем  мы  до  города  Новороссийского  и,  значит,  опятьподадимся на юг. Там  действительно  места,  -  есть  на  что  посмотреть.Сейчас, примерно сказать, пойдут тебе Сочи, Адлер, Туапсе, а  там,  братецты мой, Сухум, Батум... Глаза раскосишь  глядемши...  Скажем,  примерно  -пальма. Удивление! Ствол у нее мохнатый, на манер войлока, а  каждый  листтакой большой, что нам с тобой обоим укрыться впору.   - Ей-богу? - радостно удивился Сергей.   - Постой, сам увидишь. Да мало ли там  чего?  Апельцын,  например,  илихоть, скажем, тот же лимон... Видал небось в лавочке?   - Ну?   - Просто так себе и растет в воздухе. Без ничего, прямо на дереве,  каку нас, значит, яблоко или груша... И народ там, братец, совсем диковинный:турки, персюки, черкесы разные, все в халатах и с  кинжалами...  Отчаянныйнародишка! А то бывают там, братец, эфиопы. Я их в Батуме много раз видел.   - Эфиопы? Знаю. Это которые с рогами, - уверенно сказал Сергей.   - Рогов, положим, у них нет, это враки. Но черные, как  сапог,  и  дажеблестят. Губищи у них красные,  толстенные,  а  глазищи  белые,  а  волосыкурчавые, как на черном баране.   - Страшные поди... эфиопы-то эти?   - Как тебе сказать? С непривычки оно точно... опасаешься немного, ну, апотом видишь, что другие люди не боятся, и сам станешь  посмелее...  Многотам, братец мой, всякой всячины. Придем - сам увидишь. Одно только плохо -лихорадка. Потому кругом болота, гниль, а притом  же  жарища.  Тамошним-тожителям ничего, не действует на них, а пришлому человеку приходится плохо.Одначе будет нам с тобой, Сергей, языками трепать. Лезь-ка в  калитку.  Наэтой даче господа живут очень хорошие... Ты меня спроси: уж я все знаю!   Но день выдался для них неудачный. Из одних  мест  их  прогоняли,  едвазавидев издали,  в  других,  при  первых  же  хриплых  и  гнусавых  звукахшарманки, досадливо и нетерпеливо махали  на  них  с  балконов  руками,  втретьих прислуга заявляла, что "господа еще не приехамши". На  двух  дачахим, правда, заплатили за представление, но очень  мало.  Впрочем,  дедушканикакой низкой платой не гнушался.  Выходя  из  ограды  на  дорогу,  он  сдовольным видом побрякивал в кармане медяками и говорил добродушно:   - Две да пять, итого семь копеек...  Что  ж,  брат  Сереженька,  и  этоденьги. Семь раз по семи, - вот он и полтинник  набежал,  значит,  все  мытрое сыты, и ночлег у нас есть, и старичку  Лодыжкину,  по  его  слабости,можно рюмочку пропустить, недугов многих ради...  Эх,  не  понимают  этогогоспода! Двугривенный дать ему жалко, а пятачок стыдно... ну и велят  идтипрочь. А ты лучше дай хоть три копейки... Я ведь не обижаюсь, я  ничего...зачем обижаться?   Вообще Лодыжкин был скромного нрава и, даже когда его гнали, не роптал.Но  сегодня  и  его  вывела  из  обычного  благодушного  спокойствия  однакрасивая, полная, с виду очень добрая  дама,  владелица  прекрасной  дачи,окруженной  садом  с  цветами.  Она  внимательно   слушала   музыку,   ещевнимательнее глядела на акробатические  упражнения  Сергея  и  на  смешные"штучки" Арто, после этого долго и подробно расспрашивала мальчика о  том,сколько ему лет и как его зовут,  где  он  выучился  гимнастике,  кем  емуприходится старик, чем занимались его родители  и  т.д.;  потом  приказалаподождать и ушла в комнаты.   Она не появлялась минут десять, а то и  четверть  часа,  и  чем  дольшетянулось время, тем  более  разрастались  у  артистов  неопределенные,  нозаманчивые  надежды.  Дедушка   даже   шепнул   мальчугану,   прикрыв   изосторожности рот ладонью, как щитком:   - Ну, Сергей, счастье наше, ты только слушай меня: я, брат,  все  знаю.Может быть, из платья что-нибудь даст или из обуви. Это уж верно!..   Наконец барыня вышла на балкон, швырнула сверху в  подставленную  шляпуСергея маленькую белую монетку и  тотчас  же  скрылась.  Монета  оказаласьстарым, стертым с обеих сторон и  вдобавок  дырявым  гривенником.  Дедушкадолго с недоумением рассматривал ее. Он  уже  вышел  на  дорогу  и  отошелдалеко от дачи, по все еще держал гривенник на ладони, как будто взвешиваяего.   - Н-да-а... Ловко!  -  произнес  он,  внезапно  остановившись.  -  Могусказать... А мы-то, три дурня, старались. Уж лучше бы  она  хоть  пуговицудала, что ли. Ту по крайности куда-нибудь пришить можно. А что  я  с  этойдрянью буду делать? Барыня небось думает: все равно старик кому-нибудь  ееночью спустит, потихоньку,  значит.  Нет-с,  очень  ошибаетесь,  сударыня.Старик Лодыжкин такой гадостью заниматься не станет.  Да-с!  Вот  вам  вашдрагоценный гривенник! Вот!   И он с  негодованием  и  с  гордостью  бросил  монету,  которая,  слабозвякнув, зарылась в белую дорожную пыль.   Таким образом старик с мальчиком и с собакой обошли весь дачный поселоки уж собирались сойти к  морю.  По  левую  сторону  оставалась  еще  одна,последняя, дача. Ее не было видно из-за высокой белой стены, над  которой,с той стороны,  возвышался  плотный  строй  тонких  запыленных  кипарисов,похожих на длинные черно-серые веретена. Только  сквозь  широкие  чугунныеворота,  похожие  своей  причудливой  резьбой  на  кружево,   можно   былорассмотреть уголок свежего, точно  зеленый  яркий  шелк,  газона,  круглыецветочные клумбы и вдали, на заднем  плане,  крытую  сквозную  аллею,  всюобвитую густым виноградом. Посредине газона стоял садовник, поливавший  издлинного рукава розы. Он прикрыл пальцем отверстие трубы,  и  от  этого  вфонтане бесчисленных брызг солнце играло всеми цветами радуги.   Дедушка собирался было пройти мимо, но, заглянув в ворота,  остановилсяв недоумении.   - Подожди-ка малость, Сергей, - окликнул он мальчика. - Никак, там людишевелятся? Вот так история. Сколько лет здесь хожу, - и никогда ни души. Ану-ка, вали, брат Сергей!   - "Дача Дружба",  посторонним  вход  строго  воспрещается,  -  прочиталСергей надпись,  искусно  выбитую  на  одном  из  столбов,  поддерживавшихворота.   - Дружба?.. - переспросил  неграмотный  дедушка.  -  Во-во!  Это  самоенастоящее слово - дружба. Весь день у нас заколодило, а уж тут мы с  тобойвозьмем. Это я носом чую, на манер как охотничий пес. Арто,  иси,  собачийсын! Вали смело, Сережа. Ты меня всегда спрашивай: уж я все знаю!

   3

   Дорожки сада  были  усыпаны  ровным  крупным  гравием,  хрустевшим  подногами, а с боков обставлены большими розовыми раковинами. На клумбах, надпестрым ковром из разноцветных трав, возвышались диковинные  яркие  цветы,от которых сладко  благоухал  воздух.  В  водоемах  журчала  и  плескаласьпрозрачная вода; из красивых ваз,  висевших  в  воздухе  между  деревьями,спускались гирляндами вниз вьющиеся растения, а перед домом, на  мраморныхстолбах, стояли два блестящие зеркальные  шара,  в  которых  странствующаятруппа отразилась вверх ногами, в смешном, изогнутом и растянутом виде.   Перед балконом была большая утоптанная площадка.  Сергей  расстелил  наней свой коврик, а дедушка, установив шарманку на палке, уже  приготовилсявертеть ручку, как вдруг  неожиданное  и  странное  зрелище  привлекло  ихвнимание.   На  террасу  из  внутренних  комнат   выскочил   как   бомба,   издаваяпронзительные крики, мальчик лет  восьми  или  десяти.  Он  был  в  легкомматросском костюмчике, с обнаженными руками и голыми коленками.  Белокурыеволосы, все в крупных локонах, растрепались у  него  небрежно  по  плечам.Следом за мальчиком выбежало еще шесть человек: две  женщины  в  фартуках;старый толстый лакей во фраке, без усов и без бороды, но с длинными седымибакенбардами; сухопарая,  рыжая,  красноносая  девица  в  синем  клетчатомплатье; молодая, болезненного вида, но очень  красивая  дама  в  кружевномголубом капоте и, наконец, толстый лысый господин в чесунчевой  паре  и  взолотых очках. Все они были сильно встревожены,  махали  руками,  говорилигромко и даже  толкали  друг  друга.  Сразу  можно  было  догадаться,  чтопричиной их  беспокойства  является  мальчик  в  матросском  костюме,  таквнезапно вылетевший на террасу.   Между тем виновник этой суматохи, ни на  секунду  не  прекращая  своеговизга, с разбегу повалился животом на каменный пол, быстро перекатился  наспину и с сильным ожесточением принялся дрыгать руками  и  ногами  во  всестороны. Взрослые засуетились вокруг него. Старый лакей во фраке  прижималс умоляющим видом обе руки к накрахмаленной рубашке, тряс своими  длиннымибакенбардами и говорил жалобно:   -  Батюшка  барин!..  Николай  Аполлонович!..  Не   извольте   огорчатьмаменьку-с - встаньте... Будьте столь добренькие - выкушайте-с.  Микстуркаочень сладенькая, один суроп-с. Извольте подняться...   Женщины  в  фартуках  всплескивали  руками   и   щебетали   скоро-скороподобострастными и испуганными  голосами.  Красноносая  девица  кричала  страгическими жестами что-то очень внушительное, но совершенно  непонятное,очевидно на иностранном языке. Рассудительным  басом  уговаривал  мальчикагосподин в золотых очках; при этом он наклонял голову то на  один,  то  надругой бок и степенно разводил руками.  А  красивая  дама  томно  стонала,прижимая тонкий кружевной платок к глазам:   - Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю  тебя.  Послушай  же,мама  тебя  умоляет.  Ну,  прими  же,  прими  лекарство;   увидишь,   тебесразу-сразу станет легче: и животик пройдет и головка. Ну, сделай это  дляменя, моя радость! Ну, хочешь, Трилли, мама станет перед тобой на  колени?Ну вот, смотри, я на коленях перед тобой. Хочешь, я тебе  подарю  золотой?Два золотых? Пять золотых, Трилли?  Хочешь  живого  ослика?  Хочешь  живуюлошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, доктор!..   - Послушайте, Трилли, будьте же мужчиной, - загудел толстый господин  вочках.   - Ай-яй-яй-я-а-а-а! - вопил мальчик, извиваясь по  балкону  и  отчаянноболтая ногами.   Несмотря  на  свое  крайнее  волнение,  он  все-таки  норовил  попадатькаблуками в животы и в ноги  возившихся  вокруг  него  людей,  которые  отэтого, впрочем, довольно ловко уклонялись.   Сергей, долго глядевший с  любопытством  и  удивлением  на  эту  сцену,тихонько толкнул старика в бок.   - Дедушка Лодыжкин, что же это такое с ним? -  спросил  он  шепотом.  -Никак, драть его будут?   - Ну  вот,  драть...  Такой  сам  всякого  посекет.  Просто  -  блажноймальчишка. Больной, должно быть.   - Шамашедчий? - догадался Сергей.   - А я почем знаю. Тише!..   - Ай-яй-а-а! Дряни! Дураки!.. - надрывался все громче и громче мальчик.   -  Начинай,  Сергей.  Я  знаю!  -  распорядился  вдруг  Лодыжкин  и   срешительным видом завертел ручку шарманки.   По саду понеслись гнусавые, сиплые, фальшивые звуки старинного  галопа.Все на балконе разом встрепенулись, даже  мальчик  замолчал  на  несколькосекунд.   - Ах, боже мой, они еще больше расстроят бедного Трилли! -  воскликнулаплачевно дама в голубом капоте.  -  Ах,  да  прогоните  же  их,  прогонитескорее! И эта грязная собака с ними. У собак всегда такие ужасные болезни.Что же вы стоите, Иван, точно монумент?   Она с усталым видом и  с  отвращением  замахала  платком  на  артистов,сухопарая красноносая девица  сделала  страшные  глаза,  кто-то  угрожающезашипел... Человек во  фраке  быстро  и  мягко  скатился  с  балкона  и  свыражением ужаса на лице, широко растопырив в  стороны  руки,  подбежал  кшарманщику.   - Эт-то что за безобразие! - захрипел он сдавленным, испуганным и в  тоже время начальственно-сердитым шепотом. - Кто  позволил?  Кто  пропустил?Марш! Вон!..   Шарманка, уныло пискнув, замолкла.   - Господин хороший, дозвольте вам объяснить... - начал  было  деликатнодедушка.   - Никаких! Марш! - закричал с каким-то даже  свистом  в  горле  фрачныйчеловек.   Его  толстое  лицо  мигом  побагровело,  а  глаза   невероятно   широкораскрылись, точно вдруг вылезли  наружу,  и  заходили  колесом.  Это  былонастолько страшно, что дедушка невольно отступил на два шага назад.   - Собирайся, Сергей, - сказал он, поспешно вскидывая шарманку на спину.- Идем!   Но не успели они сделать и десяти шагов, как с балкона понеслись  новыепронзительные крики:   - Ай-яй-яй! Мне! Хочу-у! А-а-а! Да-ай! Позвать! Мне!   - Но, Трилли!.. Ах,  боже  мой,  Трилли!  Ах,  да  воротите  же  их,  -застонала нервная дама. - Фу, как вы все бестолковы!.. Иван,  вы  слышите,что вам говорят? Сейчас же позовите этих нищих!..   - Послушайте! Вы! Эй, как вас? Шарманщики!  Вернитесь!  -  закричало  сбалкона несколько голосов.   Толстый лакей с разлетавшимися в обе стороны бакенбардами, подпрыгивая,как большой резиновый мяч, бегом бросился вслед уходящим артистам.   -  Нет!..  Музыканты!  Слушайте-ка!  Назад!..  Назад!..  -  кричал  он,задыхаясь и махая обеими  руками.  -  Старичок  почтенный,  -  схватил  оннаконец за  рукав  дедушку,  -  заворачивай  оглобли!  Господа  будут  вашпантомин смотреть. Живо!..   - Н-ну, дела! - вздохнул, покрутив головой, дедушка, однако приблизилсяк балкону, снял шарманку, укрепил ее перед собою на палке и заиграл  галопс того самого места, на котором его только что прервали.   Суета на балконе затихла. Барыня с мальчиком и господин в золотых очкахподошли к самым перилам; остальные почтительно оставались на заднем плане.Из глубины сада пришел садовник в фартуке и стал  неподалеку  от  дедушки.Откуда-то вылезший дворник поместился позади садовника. Это  был  огромныйбородатый мужчина с мрачным, узколобым, рябым лицом. Одет он был  в  новуюрозовую рубашку, по которой шли косыми рядами крупные черные горошины.   Под хриплые, заикающиеся звуки галопа Сергей разостлал на земле коврик,быстро скинул с ног парусиновые панталоны (они были сшиты из старого мешкаи сзади, на самом  широком  месте,  украшались  четырехугольным  заводскимклеймом), сбросил с себя старую куртку  и  остался  в  стареньком  нитяномтрико, которое, несмотря на многочисленные заплаты, ловко  охватывало  еготонкую, но сильную  и  гибкую  фигуру.  У  него  уже  выработались,  путемподражания взрослым, приемы заправского акробата. Взбегая на коврик, он находу  приложил  руки  к  губам,  а  потом  широким  театральным  движениемразмахнул их в стороны, как бы посылая публике два стремительных поцелуя.   Дедушка одной рукой непрерывно вертел ручку шарманки, извлекая  из  неедребезжащий, кашляющий мотив, а другой бросал  мальчику  разные  предметы,которые тот искусно подхватывал на лету. Репертуар у Сергея был небольшой,но работал он хорошо, "чисто",  как  говорят  акробаты,  и  с  охотой.  Онподкидывал  вверх  пустую  пивную  бутылку,  так  что  она  несколько  разперевертывалась в воздухе, и вдруг, поймав ее горлышком на  край  тарелки,несколько секунд держал ее в равновесии;  жонглировал  четырьмя  костянымишариками,  а  также  двумя  свечками,  которые  он  одновременно  ловил  вподсвечники; потом играл  сразу  тремя  различными  предметами  -  веером,деревянной сигарой и дождевым зонтом. Все они летали у него по воздуху, неприкасаясь к земле, и вдруг сразу зонт оказался над головой, сигара  -  ворту, а веер кокетливо обмахивал лицо. В заключение  Сергей  сам  несколькораз перекувырнулся на ковре, сделал "лягушку", показал "американский узел"и походил на руках. Истощив весь запас своих "трюков", он опять  бросил  впублику два поцелуя и, тяжело дыша, подошел к дедушке, чтобы заменить  егоу шарманки.   Теперь была очередь Арто. Пес это отлично знал, и уже  давно  скакал  вволнении всеми четырьмя лапами на дедушку, вылезавшего боком из  лямки,  илаял на него отрывистым, нервным лаем.  Почем  знать,  может  быть,  умныйпудель хотел этим сказать, что,  по  его  мнению,  безрассудно  заниматьсяакробатическими упражнениями, когда Реомюр показывает двадцать два градусав тени? Но дедушка Лодыжкин с хитрым  видом  вытащил  из-за  спины  тонкийкизилевый хлыстик. "Так я и знал!" - с досадой  пролаял  в  последний  разАрто и лениво, непокорно поднялся на задние ноги, не сводя моргающих  глазс хозяина.   - Служить, Арто! Так,  так,  так...  -  проговорил  старик,  держа  надголовой пуделя хлыст.  -  Перевернись.  Так.  Перевернись...  Еще,  еще...Танцуй, собачка, танцуй!.. Садись! Что-о? Не хочешь? Садись, тебе говорят.А-а... то-то! Смотри! Теперь поздоровайся  с  почтеннейшей  публикой!  Ну!Арто! - грозно возвысил голос Лодыжкин.   "Гав!" - брехнул с отвращением пудель. Потом поглядел,  жалобно  моргаяглазами, на хозяина и добавил еще два раза: "Гав, гав!"   "Нет, не понимает меня мой старик!" - слышалось в этом недовольном лае.   - Вот это - другое дело. Вежливость прежде всего. Ну, а теперь немножкопопрыгаем, - продолжал старик, протягивая невысоко  над  землею  хлыст.  -Алле! Нечего, брат, язык-то высовывать. Алле!.. Гоп!  Прекрасно!  А  ну-каеще, нох ейн маль... Алле!.. Гоп!  Алле!  Гоп!  Чудесно,  собачка.  Придемдомой, я тебе морковки дам. А, ты морковку не кушаешь? Я и  забыл  совсем.Тогда возьми мою чилиндру  и  попроси  у  господ.  Может  быть,  они  тебепрепожалуют что-нибудь повкуснее.   Старик поднял собаку на задние лапы и всунул ей  в  рот  свой  древний,засаленный картуз, который он с таким тонким юмором  называл  "чилиндрой".Держа картуз в  зубах  и  жеманно  переступая  приседающими  ногами,  Артоподошел  к  террасе.  В  руках  у  болезненной  дамы  появился   маленькийперламутровый кошелек. Все окружающие сочувственно улыбались.   - Что? Не говорил я  тебе?  -  задорно  шепнул  дедушка,  наклоняясь  кСергею. - Ты меня спроси: уж я, брат, все знаю. Никак не меньше рубля.   В  это  время  с  террасы  раздался  такой  отчаянный,  резкий,   почтинечеловеческий вопль, что растерявшийся  Арто  выронил  изо  рта  шапку  ивприпрыжку, с поджатым хвостом, боязливо  оглядываясь  назад,  бросился  кногам своего хозяина.   - Хочу-у-а-а! - закатывался, топая ногами,  кудрявый  мальчик.  -  Мне!Хочу! Собаку-у-у! Трилли хочет соба-а-аку-у...   - Ах, боже мой! Ах! Николай Аполлоныч!..  Батюшка  барин!..  Успокойся,Трилли, умоляю тебя! - опять засуетились люди на балконе.   - Собаку! Подай собаку! Хочу! Дряни, черти, дураки! - выходил  из  себямальчик.   - Но, ангел мой, не расстраивай себя!  -  залепетала  над  ним  дама  вголубом капоте. - Ты хочешь погладить собачку?  Ну,  хорошо,  хорошо,  моярадость, сейчас. Доктор, как вы  полагаете,  можно  Трилли  погладить  этусобаку?   - Вообще говоря, я не советовал бы, - развел  тот  руками,  -  но  еслинадежная дезинфекция,  например,  борной  кислотой  или  слабым  растворомкарболки, то-о... вообще...   - Соба-а-аку!   - Сейчас, моя прелесть, сейчас. Итак, доктор,  мы  прикажем  вымыть  ееборной кислотой и  тогда...  Но,  Трилли,  не  волнуйся  же  так!  Старик,подведите,  пожалуйста,  вашу  собаку  сюда.  Не  бойтесь,  вам  заплатят.Слушайте, она у вас не больная? Я хочу  спросить,  она  не  бешеная?  Или,может быть, у нее эхинококки?   - Не хочу погладить, не хочу! -  ревел  Трилли,  пуская  ртом  и  носомпузыри. - Хочу совсем! Дураки,  черти!  Совсем  мне!  Хочу  сам  играть...Навсегда!   - Послушайте,  старик,  подойдите  сюда,  -  силилась  перекричать  егобарыня. - Ах, Трилли, ты убьешь маму своим криком. И зачем только  пустилиэтих музыкантов! Да подойдите же ближе, еще ближе... еще,  вам  говорят!..Вот так... Ах, не огорчайся же, Трилли,  мама  сделает  все,  что  хочешь.Умоляю тебя. Мисс, да успокойте же наконец ребенка... Доктор, прошу вас...Сколько же ты хочешь, старик?   Дедушка снял картуз. Лицо его приняло учтивое, сиротское выражение.   -    Сколько    вашей    милости    будет    угодно,    барыня,    вашевысокопревосходительство...  Мы  люди  маленькие,  нам  всякое  даяние   -благо... Чай, сами старичка не обидите...   - Ах, как вы бестолковы! Трилли, у тебя заболит горлышко. Ведь поймите,что собака _ваша_, а не моя. Ну, сколько? Десять? Пятнадцать? Двадцать?   - А-а-а! Хочу-у! Дайте собаку,  дайте  собаку,  -  взвизгивал  мальчик,толкая лакея в круглый живот ногой.   - То есть... простите, ваше сиятельство, -  замялся  Лодыжкин.  -  Я  -человек старый, глупый... Сразу-то мне не понять... к тому же  и  глуховатмалость... то есть как это вы изволите говорить?.. За собаку?..   - Ах, мой бог!.. Вы, кажется, нарочно притворяетесь идиотом? - вскипеладама. - Няня, дайте поскорее Трилли воды! Я вас спрашиваю русским  языком,за  сколько  вы  хотите  продать  вашу  собаку?  Понимаете,  вашу  собаку,собаку...   - Собаку! Соба-аку! - залился громче прежнего мальчик.   Лодыжкин обиделся и надел на голову картуз.   - Собаками, барыня, не торгую-с, - сказал он холодно и с  достоинством.- А этот лес, сударыня, можно сказать, нас двоих,  -  он  показал  большимпальцем через плечо на Сергея, - нас двоих кормит, поит и одевает. И никакэтого невозможно, что, например, продать.   Трилли между тем кричал с  пронзительностью  паровозного  свистка.  Емуподали стакан воды, но он яростно выплеснул его в лицо гувернантке.   - Да  послушайте  же,  безумный  старик!..  Нет  вещи,  которая  бы  непродавалась, - настаивала дама, стискивая свои  виски  ладонями.  -  Мисс,вытрите поскорей лицо и дайте мне мой мигренин. Может  быть,  ваша  собакастоит сто рублей? Ну, двести? Триста? Да отвечайте  же,  истукан!  Доктор,скажите ему что-нибудь, ради бога!   - Собирайся, Сергей, - угрюмо проворчал Лодыжкин. - Исту-ка-н...  Арто,иди сюда!..   - Э-э, постой-ка, любезный, -  начальственным  басом  протянул  толстыйгосподин в золотых очках. - Ты бы лучше не ломался,  мои  милый,  вот  чтотебе скажу. Собаке твоей десять рублей красная цена, да еще вместе с тобойна придачу... Ты подумай, осел, сколько тебе дают!   - Покорнейше вас благодарю, барин,  а  только...  -  Лодыжкин,  кряхтя,вскинул шарманку за плечи. - Только никак  это  дело  не  выходит,  чтобы,значит, продавать. Уж вы  лучше  где-нибудь  другого  кобелька  поищите...Счастливо оставаться... Сергей, иди вперед!   - А паспорт у тебя есть? - вдруг грозно взревел доктор. - Я  вас  знаю,канальи!   - Дворник! Семен! Гоните их! - закричала с искаженным  от  гнева  лицомбарыня.   Мрачный дворник в  розовой  рубахе  со  зловещим  видом  приблизился  картистам. На террасе поднялся страшный,  разноголосый  гам:  ревел  благимматом  Трилли,  стонала  его  мать,  скороговоркой  причитали   нянька   споднянькой, густым басом,  точно  рассерженный  шмель,  гудел  доктор.  Нодедушка и Сергей уж не имели времени посмотреть,  чем  все  это  кончится.Предшествуемые изрядно струсившим  пуделем,  они  почти  бегом  спешили  кворотам. А следом за ними шел дворник, подталкивая сзади,  в  шарманку,  иговорил угрожающим голосом:   - Шляетесь здесь, лабарданцы! Благодари еще бога, что  по  шее,  старыйхрен, не заработал. А в другой раз придешь, так и знай, стесняться с тобойне стану, намну загривок и стащу к господину вряднику. Шантрапа!   Долгое время старик и мальчик шли молча, но вдруг,  точно  по  уговору,взглянули друг на друга и рассмеялись: сначала захохотал Сергей, а  потом,глядя на него, но с некоторым смущением, улыбнулся и Лодыжкин.   - Что, дедушка Лодыжкин? Ты все знаешь? - поддразнил его лукаво Сергей.   - Да-а, брат.  Обмишулились  мы  с  тобой,  -  покачал  головой  старыйшарманщик.  -  Язвительный,  однако,  мальчугашка...  Как   его,   такого,вырастили, шут его возьми?  Скажите  на  милость:  двадцать  пять  человеквокруг него танцы танцуют. Ну уж, будь в моей власти, я бы ему  прописа-алижу. Подавай, говорит, собаку? Этак что же? Он и луну с неба захочет,  такподавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя  собаченька.  Ну,  и  денексегодня задался. Удивительно!   - На что лучше! - продолжал ехидничать Сергей.  -  Одна  барыня  платьеподарила, другая целковый дала. Все ты, дедушка Лодыжкин, наперед знаешь.   - А ты помалкивай, огарок, - добродушно огрызнулся  старик.  -  Как  отдворника-то улепетывал, помнишь? Я думал, и не догнать мне тебя. Серьезныймужчина - этот дворник.   Выйдя из парка, бродячая труппа спустилась крутой, сыпучей тропинкой  кморю. Здесь горы, отступив немного назад,  дали  место  неширокой  плоскойполосе, покрытой ровными, обточенными прибоем камнями, о которые теперь  стихим шелестом ласково плескалось  море.  Саженях  в  двухстах  от  берегакувыркались в воде дельфины, показывая из нее на  мгновение  свои  жирные,круглые спины. Вдали на горизонте, там, где голубой атлас моря  окаймлялсятемно-синей  бархатной  лентой,  неподвижно  стояли  стройные,   чуть-чутьрозовые на солнце, паруса рыбачьих лодок.   - Тут и выкупаемся, дедушка Лодыжкин, - сказал  решительно  Сергей.  Находу он уже успел, прыгая то на одной, то на другой ноге, стащить  с  себяпанталоны. - Давай я тебе пособлю орган снять.   Он быстро разделся, звонко хлопнул себя ладонями по голому, шоколадномуот загара телу и бросился в воду, подымая вокруг себя бугры кипящей пены.   Дедушка раздевался не торопясь.  Прикрыв  глаза  ладонью  от  солнца  ищурясь, он с любовной усмешкой глядел на Сергея.   "Ничего себе растет паренек, - думал Лодыжкин, - даром что костлявый  -вон все ребра видать, а все-таки будет парень крепкий".   - Эй, Сережка! Ты больно далече-то не плавай. Морская свинья утащит.   - А я ее за хвост! - крикнул издали Сергей.   Дедушка долго постоял на солнышке, щупая у себя под мышками. В воду  онсошел очень осторожно и, прежде  чем  окунуться,  старательно  мочил  себекрасное лысое темя и впалые бока. Тело  у  пего  было  желтое,  дряблое  ибессильное, ноги - поразительно тонкие,  а  спина  с  выдавшимися  острымилопатками была сгорблена от долголетнего таскания шарманки.   - Дедушка Лодыжкин, гляди! - крикнул Сергей.   Он перекувырнулся в воде, закинув себе ноги через голову. Дедушка,  ужевлезший в воду по пояс и приседавший в ней с блаженным кряхтением, крикнултревожно:   - Ну, а ты не балуйся, поросенок. Смотри! Я т-тебя!   Арто неистово лаял и скакал по  берегу.  Его  беспокоило,  что  мальчикзаплыл так далеко. "К чему показывать свою храбрость? - волновался пудель.- Есть земля - и ходи по земле. Гораздо спокойнее".   Он и сам залез было в воду по брюхо и два-три раза лакнул ее языком. Носоленая вода ему не понравилась, а легкие волны,  шуршавшие  о  прибрежныйгравий, пугали его. Он выскочил на берег и опять принялся лаять на Сергея."К чему эти дурацкие фокусы? Сидел бы у берега,  рядом  со  стариком.  Ах,сколько беспокойства с этим мальчишкой!"   - Эй, Сережа, вылезай, что ли, в  самом  деле,  будет  тебе!  -  позвалстарик.   - Сейчас, дедушка Лодыжкин, пароходом плыву. У-у-у-ух!   Он наконец подплыл к берегу, но прежде чем  одеться,  схватил  на  рукиАрто и, вернувшись с ним в море, бросил его далеко в воду.  Собака  тотчасже поплыла назад, выставив наружу только одну морду со  всплывшими  наверхушами, громко и обиженно фыркая. Выскочив на  сушу,  она  затряслась  всемтелом, и тучи брызг полетели на старика и на Сергея.   - Постой-ка, Сережа, никак, это к нам? -  сказал  Лодыжкин,  пристальноглядя вверх, на гору.   По тропинке быстро спускался вниз, неразборчиво крича и  махая  руками,тот самый мрачный дворник в розовой рубахе с черными  горошинами,  которыйчетверть часа назад гнал странствующую труппу с дачи.   - Что ему надо? - спросил с недоумением дедушка.

   4

   Дворник продолжал кричать, сбегая вниз неловкой  рысью,  причем  рукаваего рубахи трепались по ветру, а пазуха надувалась, как парус.   - О-го-го!.. Подождите трошки!..   - А чтоб тебя намочило да не высушило, - сердито проворчал Лодыжкин.  -Это он опять насчет Артошки.   - Давай, дедушка, накладем ему! - храбро предложил Сергей.   - А ну тебя, отвяжись... И что это за люди, прости господи!..   - Вы вот что... - начал запыхавшийся дворник еще издали. -  Продавайте,что ли, пса-то? Ну, никакого сладу с панычом. Ревет, как теля.  "Подай  даподай собаку..." Барыня послала, купи, говорит, чего бы ни стоило.   - Довольно даже глупо это со стороны твоей барыни! - рассердился  вдругЛодыжкин, который здесь, на берегу, чувствовал себя гораздо увереннее, чемна чужой даче. - И опять, какая она мне такая барыня?  Тебе,  может  быть,барыня, а мне двоюродное наплевать. И пожалуйста... я тебя  прошу...  уйдиты от нас, Христа ради... и того... и не приставай.   Но дворник не унимался. Он сел на камни, рядом со стариком, и  говорил,неуклюже тыча перед собой пальцами:   - Да пойми же ты, дурак-человек...   - От дурака и слышу, - спокойно отрезал дедушка.   - Да постой... не к  тому  я  это...  Вот,  право,  репей  какой...  Тыподумай: ну, что тебе собака? Подобрал другого щенка, выучил стоять дыбки,вот тебе и снова пес. Ну? Неправду, что ли, я говорю? А?   Дедушка внимательно завязывал  ремень  вокруг  штанов.  На  настойчивыевопросы дворника он ответил с деланным равнодушием:   - Бреши дальше... Я потом сразу тебе отвечу.   - А тут, брат ты мой, сразу - цифра! - горячился дворник. -  Двести,  ане то триста целковых враз! Ну, обыкновенно, мне кое-что  за  труды...  Тыподумай только: три сотенных! Ведь это сразу можно бакалейную открыть...   Говоря таким образом,  дворник  вытащил  из  кармана  кусок  колбасы  ишвырнул его пуделю. Арто поймал его на лету,  проглотил  в  один  прием  иискательно завилял хвостом.   - Кончил? - коротко спросил Лодыжкин.   - Да тут долго и кончать нечего. Давай пса - и по рукам.   - Та-ак-с, - насмешливо протянул дедушка. - Продать, значит, собачку?   - Обыкновенно - продать. Чего вам  еще?  Главное,  папыч  у  нас  такойскаженный. Чего захотелось, так весь дом перебулгачит.  Подавай  -  и  всетут. Это еще без отца, а при отце... святители вы наши!.. все вверх ногамиходят. Барин у нас инженер, может быть, слышали, господин Обольянинов?  Повсей России железные дороги строят. Мельонер! А мальчишка-то у нас один. Иозорует. Хочу поню живую - на тебе поню. Хочу лодку - на тебе всамделишнуюлодку. Как есть ни в чем, ни в чем отказу...   - А луну?   - То есть в каких это смыслах?   - Говорю, луну он ни разу с неба не захотел?   - Ну вот... тоже скажешь - луну! - сконфузился дворник. - Так  как  же,мил человек, лады у нас, что ли?   Дедушка, который успел уже в это время  напялить  на  себя  коричневый,позеленевший на швах пиджак, гордо  выпрямился,  насколько  ему  позволялавечно согнутая спина.   - Я тебе одно скажу, парень, -  начал  он  не  без  торжественности.  -Примерно, ежели бы у тебя был брат или, скажем, друг, который,  значит,  ссамого сыздетства. Постой, друже, ты собаке колбасу даром  не  стравляй...сам лучше скушай... этим, брат, ее не подкупишь. Говорю, ежели бы  у  тебябыл самый что ни на  есть  верный  друг...  который  сыздетства...  То  засколько бы ты его примерно продал?   - Приравнял тоже!..   - Вот те и приравнял. Ты так и скажи своему  барину,  который  железнуюдорогу строит, - возвысил голос дедушка. -  Так  и  скажи:  не  все,  мол,продается, что покупается. Да! Ты собаку-то лучше не гладь, это ни к чему.Арто, иди сюда, собачий сын, я т-тебе! Сергей, собирайся.   - Дурак ты старый, - не вытерпел наконец дворник.   - Дурак, да отроду так, а ты хам, Иуда,  продажная  душа,  -  выругалсяЛодыжкин. - Увидишь свою генеральшу, кланяйся ей, скажи: от наших, мол,  слюбовию вашим низкий поклон. Свертывай ковер,  Сергей!  Э-эх,  спина  моя,спинушка! Пойдем.   - Значит, та-ак!.. - многозначительно протянул дворник.   - С тем и возьмите! - задорно ответил старик.   Артисты поплелись вдоль морского берега, опять вверх, по той же дороге.Оглянувшись случайно назад, Сергей увидел, что дворник следит за ними. Виду него был задумчивый и угрюмый. Он сосредоточенно чесал всей пятерней подсъехавшей на глаза шапкой свой лохматый рыжий затылок.

   5

   У  дедушки  Лодыжкина  был  давным-давно  примечен  одни  уголок  междуМисхором и Алупкой,  книзу  от  нижней  дороги,  где  отлично  можно  былопозавтракать. Туда он  и  повел  своих  спутников.  Неподалеку  от  моста,перекинутого через бурливый и грязный горный поток, выбегала из-под земли,в тени кривых дубов и густого орешника, говорливая, холодная струйка воды.Она проделала в почве круглый неглубокий водоем,  из  которого  сбегала  вручей тонкой змейкой, блестевшей в траве, как живое серебро.  Около  этогородника по утрам и по вечерам всегда можно было  застать  набожных  турок,пивших воду и творивших свои священные омовения.   - Грехи наши тяжкие, а запасы  скудные,  -  сказал  дедушка,  садясь  впрохладе под орешником. - Ну-ка, Сережа, господи благослови!   Он вынул из  холщового  мешка  хлеб,  десяток  красных  томатов,  кусокбессарабского сыра "брынзы" и бутылку с прованским  маслом.  Соль  была  унего завязана в узелок тряпочки сомнительной чистоты.  Перед  едой  старикдолго крестился и что-то шептал. Потом он разломил  краюху  хлеба  на  тринеровные части: одну, самую большую, он протянул Сергею  (малый  растет  -ему надо есть), другую, поменьше, оставил для пуделя, самую маленькую взялсебе.   - Во имя отца и сына. Очи всех на тя, господи, уповают,  -  шептал  он,суетливо распределяя порции и поливая их  из  бутылки  маслом.  -  Вкушай,Сережа!   Не торопясь,  медленно,  в  молчании,  как  едят  настоящие  труженики,принялись трое за свой скромный обед. Слышно было только, как  жевали  трипары челюстей. Арто ел свою долю в  сторонке,  растянувшись  на  животе  иположив на хлеб обе передние лапы. Дедушка и Сергей  поочередно  макали  всоль спелые помидоры, из которых тек по их  губам  и  рукам  красный,  каккровь, сок, и заедали их сыром и хлебом. Насытившись, они  напились  воды,подставляя под струю источника  жестяную  кружку.  Вода  была  прозрачная,прекрасная на вкус и такая холодная,  что  от  нее  кружка  даже  запотеласнаружи. Дневной жар и длинный  путь  изморили  артистов,  которые  всталисегодня чуть свет. У дедушки слипались глаза. Сергей зевал и потягивался.   - Что, братику, разве нам лечь поспать на минуточку? - спросил дедушка.- Дай-ка я в последний раз водицы попью. Ух, хорошо! - крякнул он, отнимаяот кружки рот и тяжело переводя  дыхание,  между  тем  как  светлые  каплибежали с его усов и бороды. - Если бы я был царем, все бы эту воду  пил...с утра бы до ночи! Арто, иси, сюда! Ну вот, бог напитал, никто не видал, акто и видел, тот не обидел... Ох-ох-хонюшки-и!   Старик и мальчик легли рядом на траве, подмостив под головы свои старыепиджаки. Над их головами шумела темная листва корявых, раскидистых  дубов.Сквозь нее синело чистое голубое небо. Ручей, сбегавший с камня на камень,журчал так однообразно и так вкрадчиво, точно  завораживал  кого-то  своимусыпительным лепетом. Дедушка некоторое время ворочался, кряхтел и говорилчто-то, но Сергею казалось, что голос его  звучит  из  какой-то  мягкой  исонной дали, а слова были непонятны, как в сказке.   - Перво дело - куплю тебе костюм: розовое трико с золотом... туфли тожерозовые, атласные... В Киеве, в Харькове или, например, скажем,  в  городеОдессе - там, брат,  во  какие  цирки!..  Фонарей  видимо-невидимо...  всеэлектричество горит... Народу, может быть, тысяч пять, а  то  и  больше...почему я знаю? Фамилию мы тебе сочиним непременно итальянскую.  Что  такаяза фамилия Естифеев или, скажем, Лодыжкин? Чепуха одна -  нет  никакого  вней воображения. А мы тебя в афише запустим - Антонио или, например,  тожехорошо - Энрико или Альфонзо...   Дальше мальчик ничего не слыхал. Нежная и сладкая дремота овладела  им,сковав и обессилив его тело. Заснул и дедушка, потерявший вдруг нить своихлюбимых послеобеденных мыслей о блестящем цирковом  будущем  Сергея.  Одинраз ему сквозь сон показалось, что Арто на кого-то рычит. На  мгновение  вего  затуманенной   голове   скользнуло   полусознательное   и   тревожноевоспоминание о давешнем дворнике в розовой рубахе, но,  разморенный  сном,усталостью и жарой, он не  смог  встать,  а  только  лениво,  с  закрытымиглазами, окликнул собаку:   - Арто... куда? Я т-тебя, бродяга!   Но мысли его тотчас же спутались и расплылись в тяжелых и  бесформенныхвидениях.   Разбудил дедушку голос Сергея. Мальчик  бегал  взад  и  вперед  по  тойстороне ручья, пронзительно свистал и кричал  громко,  с  беспокойством  ииспугом:   - Арто, иси! Назад! Фью, фью, фью! Арто, назад!   - Ты что, Сергей, вопишь?  -  недовольно  спросил  Лодыжкин,  с  трудомрасправляя затекшую руку.   - Собаку мы проспали, вот что! -  раздраженным  голосом  грубо  ответилмальчик. - Пропала собачка.   Он резко свистнул и еще раз закричал протяжно:   - Арто-о-о!   - Глупости ты выдумываешь!.. Вернется,  -  сказал  дедушка.  Однако  онбыстро встал на ноги и  стал  кричать  собаку  сердитым,  сиплым  со  сна,старческим фальцетом:   - Арто, сюда, собачий сын!   Он торопливо, мелкими,  путающимися  шажками  перебежал  через  мост  иподнялся вверх по шоссе, не переставая  звать  собаку.  Перед  ним  лежаловидное глазу на полверсты, ровное, ярко-белое полотно дороги, но на нем  -ни одной фигуры, ни одной тени.   - Арто! Ар-то-шень-ка! - жалобно завыл старик.   Но вдруг он остановился, нагнулся низко к дороге и присел на корточки.   - Да-а, вот оно какое дело-то! - произнес  старик  упавшим  голосом.  -Сергей! Сережа, поди-ка сюда.   - Ну, что там еще? - грубо отозвался мальчик, подходя  к  Лодыжкину.  -Вчерашний день нашел?   - Сережа... что это такое?.. Вот это, что это такое?  Ты  понимаешь?  -еле слышно спрашивал старик.   Он глядел на  мальчика  жалкими,  растерянными  глазами,  а  его  рука,показывавшая прямо в землю, ходила во все стороны.   На дороге в белой пыли валялся  довольно  большой  недоеденный  огрызокколбасы, а рядом с ним во всех направлениях  отпечатались  следы  собачьихлап.   - Свел ведь, подлец, собаку! - испуганно  прошептал  дедушка,  все  ещесидя на корточках. - Не кто, как он, - дело  ясное...  Помнишь,  давеча  уморя-то он все колбасой прикармливал.   - Дело ясное, - мрачно и со злобой повторил Сергей.   Широко раскрытые глаза дедушки вдруг  наполнились  крупными  слезами  ибыстро замигали. Он закрыл их руками.   - Что же нам теперь делать, Сереженька? А? Делать-то нам что теперь?  -спрашивал старик, качаясь взад и вперед и беспомощно всхлипывая.   - Что делать, что делать! - сердито передразнил его Сергей. -  Вставай,дедушка Лодыжкин, пойдем!..   - Пойдем, - уныло и покорно повторил старик, подымаясь с  земли.  -  Нучто ж, пойдем, Сереженька!   Вышедший из терпения Сергей закричал на старика, как на маленького:   - Будет тебе, старик, дурака-то валять. Где это видано всамделе,  чтобычужих собак заманивать? Чего ты  глазами  на  меня  хлопаешь?  Неправду  яговорю? Прямо придем и скажем: "Подавай назад собаку!" А нет - к мировому,вот и весь сказ.   -  К  мировому...  да...  конечно...  Это  верно,  к  мировому...  -  сбессмысленной, горькой улыбкой повторял Лодыжкин. Но глаза его  неловко  иконфузливо забегали. - К мировому... да... Только вот  что,  Сереженька...не выходит это дело... чтобы к мировому...   - Как это не выходит? Закон один для всех. Чего им в зубы  смотреть?  -нетерпеливо перебил мальчик.   - А ты, Сережа, не того... не сердись на меня. Собаку-то нам с тобой невернут. - Дедушка таинственно понизил голос. - Насчет пачпорта я опасаюсь.Слыхал, что давеча господин говорил? Спрашивает: "А пачпорт у тебя  есть?"Вот она, какая история. А у меня,  -  дедушка  сделал  испуганное  лицо  изашептал еле слышно, - у меня, Сережа, пачпорт-то чужой.   - Как чужой?   - То-то вот - чужой. Свой я потерял в Таганроге, а может  быть,  укралиего у меня. Года два я  потом  крутился:  прятался,  взятки  давал,  писалпрошения... Наконец вижу, нет никакой моей возможности, живу точно заяц  -всякого опасаюсь. Покою вовсе не  стало.  А  тут  в  Одессе,  в  ночлежке,подвернулся один грек.  "Это,  говорит,  сущие  пустяки.  Клади,  говорит,старик, на стол двадцать пять рублей, а я тебя навеки пачпортом обеспечу".Раскинул я умом туда-сюда. Эх, думаю, пропадай моя голова. Давай,  говорю.И с тех пор, милый мой, вот я и живу по чужому пачпорту.   - Ах, дедушка, дедушка! - глубоко, со слезами в груди вздохнул  Сергей.- Собаку мне уж больно жалко... Собака-то уж хороша очень...   - Сереженька, родной мой! - протянул к нему старик дрожащие руки. -  Дабудь только у меня  пачпорт  настоящий,  разве  я  бы  поглядел,  что  онигенералы? За горло бы взял!.. "Как так?  Позвольте!  Какое  имеете  полноеправо чужих собак красть? Какой такой закон на это  есть?"  А  теперь  намкрышка, Сережа. Приду я в полицию - первое дело: "Подавай пачпорт! Это  тысамарский мещанин Мартын Лодыжкин?" - "Я, вашескродие". А я, братец, и  неЛодыжкин вовсе и не мещанин, а крестьянин, Иван Дудкин. А кто  таков  этотЛодыжкин - один бог его ведает. Почем я знаю,  может,  воришка  какой  илибеглый каторжник? Или, может быть, даже убивец? Нет, Сережа, ничего мы тутне сделаем... Ничего, Сережа...   Голос у  дедушки  оборвался  и  захлебнулся.  Слезы  опять  потекли  поглубоким,  коричневым  от  загара   морщинам.   Сергей,   который   слушалослабевшего старика молча, с плотно сжатыми бронями, бледный от  волнения,вдруг взял его под мышки и стал подымать.   - Пойдем, дедушка, - сказал он повелительно и ласково в то же время.  -К черту пачпорт, пойдем! Не ночевать же нам на большой дороге.   - Милый ты мой, родной, - приговаривал, трясясь всем телом,  старик.  -Собачка-то уж очень затейная... Артошенька-то наш... Другой такой не будету нас...   - Ладно, ладно... Вставай, - распоряжался  Сергей.  -  Дай  я  тебя  отпыли-то очищу. Совсем ты у меня раскис, дедушка.   В этот день артисты больше не работали. Несмотря на свой юный  возраст,Сергей  хорошо  понимал  все  роковое  значение  этого   страшного   слова"пачпорт". Поэтому он не настаивал больше ни на дальнейших розысках  Арто,ни на мировом, ни на других решительных мерах. Но  пока  он  шел  рядом  сдедушкой  до  ночлега,  с  лица  его   не   сходило   новое,   упрямое   исосредоточенное выражение, точно он задумал про  себя  что-то  чрезвычайносерьезное и большое.   Не сговариваясь, но, очевидно, по одному и тому же тайному  побуждению,они нарочно сделали значительный крюк, чтобы еще раз пройти мимо "Дружбы".Перед воротами они задержались немного, в смутной надежде увидеть Арто илихоть услышать издали его лай.   Но резные ворота великолепной дачи были плотно закрыты,  и  в  тенистомсаду под стройными  печальными  кипарисами  стояла  важная,  невозмутимая,душистая тишина.   - Гос-спо-да! - шипящим голосом произнес старик, вкладывая в это  слововсю едкую горечь, переполнившую его сердце.   - Будет тебе, пойдем,  -  сурово  приказал  мальчик  и  потянул  своегоспутника за рукав.   - Сереженька, может, убежит  от  них  еще  Артошка-то?  -  вдруг  опятьвсхлипнул дедушка. - А? Как ты думаешь, милый?   Но мальчик не  ответил  старику.  Он  шел  впереди  большими,  твердымишагами. Его глаза упорно смотрели вниз на дорогу, а тонкие  брови  сердитосдвинулись к переносью.

   6

   Молча дошли они до Алупки. Дедушка всю дорогу кряхтел и вздыхал, Сергейже сохранял на лице  злое,  решительное  выражение.  Они  остановились  наночлег в грязной турецкой кофейной, носившей блестящее  название  "Ылдыз",что значит по-турецки "звезда". Вместе с ними ночевали греки - каменотесы,землекопы -  турки,  несколько  человек  русских  рабочих,  перебивавшихсяподенным трудом, а также несколько темных, подозрительных бродяг,  которыхтак много шатается по югу России. Все они, как только кофейная закрылась вопределенный час, разлеглись на скамьях, стоящих вдоль стен,  и  прямо  наполу,   причем   те,   что   были   поопытнее,   положили,   из   нелишнейпредосторожности, себе под голову все, что у них было наиболее ценного  извещей и из платья.   Было далеко  за  полночь,  когда  Сергей,  лежавший  на  полу  рядом  сдедушкой, осторожно поднялся и стал  бесшумно  одеваться.  Сквозь  широкиеокна лился  в  комнату  бледный  свет  месяца,  стелился  косым,  дрожащимпереплетом по полу и, падая на спящих вповалку людей,  придавал  их  лицамстрадальческое и мертвое выражение.   - Ты куда носью ходись, мальцук?  -  сонно  окликнул  Сергея  у  дверейхозяин кофейной, молодой турок Ибрагим.   - Пропусти. Надо! - сурово, деловым тоном ответил Сергей. - Да вставай,что ли, турецкая лопатка!   Зевая, почесываясь и  укоризненно  причмокивая  языком,  Ибрагим  отпердвери. Узкие улицы татарского базара были погружены в  густую  темно-синюютень, которая покрывала зубчатым узором всю мостовую и  касалась  подножийдомов другой, освещенной стороны, резко белевшей  в  лунном  свете  своиминизкими стенами. На дальних окраинах местечка лаяли собаки.  Откуда-то,  сверхнего  шоссе,  доносился  звонкий  и  дробный  топот  лошади,  бежавшейиноходью.   Миновав белую, с зеленым куполом, в виде луковицы,  мечеть,  окруженнуюмолчаливой толпой темных кипарисов, мальчик спустился по  тесному  кривомупереулку на большую дорогу. Для легкости Сергей не взял  с  собой  верхнейодежды, оставшись в одном трико. Месяц светил ему в спину, и тень мальчикабежала впереди его черным, странным, укороченным силуэтом. По обоим  бокамшоссе притаился темный курчавый кустарник. Какая-то птичка кричала  в  немоднообразно, через ровные промежутки,  тонким,  нежным  голосом:  "Сплю!..Сплю!.." И казалось, что она покорно сторожит  в  ночной  тишине  какую-топечальную тайну, и бессильно борется со сном и  усталостью,  и  тихо,  безнадежды, жалуется кому-то: "Сплю, сплю!.." А над  темными  кустами  и  надсиневатыми шапками дальних лесов возвышался, упираясь своими двумя зубцамив небо, Ай-Петри - такой легкий,  резкий,  воздушный,  как  будто  он  былвырезан из гигантского куска серебряного картона.   Сергею было немного жутко среди этого величавого безмолвия,  в  которомтак отчетливо и дерзко раздавались его шаги, но в то же время в сердце егоразливалась  какая-то  щекочущая,  головокружительная  отвага.  На   одномповороте  вдруг  открылось  море.  Огромное,   спокойное,   оно   тихо   иторжественно зыбилось. От горизонта  к  берегу  тянулась  узкая,  дрожащаясеребряная дорожка; среди моря  она  пропадала,  -  лишь  кое-где  изредкавспыхивали ее блестки, - и вдруг  у  самой  земли  широко  расплескиваласьживым, сверкающим металлом, опоясывая берег.   Беззвучно проскользнул Сергей в деревянную  калитку,  ведущую  в  парк.Там, под  густыми  деревьями,  было  совсем  темно.  Издали  слышался  шумнеугомонного ручья и чувствовалось его сырое, холодное дыхание.  Отчетливозастучала под ногами деревянная настилка моста. Вода под ним была черная истрашная. Вот наконец и высокие чугунные ворота, узорчатые, точно кружево,и обвитые ползучими стеблями глициний. Лунный  свет,  прорезавшись  сквозьчащу деревьев, скользил по резьбе ворот слабыми фосфорическими пятнами. Поту сторону был мрак и чутко-пугливая тишина.   Было несколько мгновений, в течение которых  Сергей  испытывал  в  душеколебание, почти страх. Но он поборол в себе  эти  томительные  чувства  ипрошептал:   - А все-таки я полезу! Все равно!   Взобраться ему было нетрудно. Изящные  чугунные  завитки,  составлявшиерисунок ворот, служили верными точками опоры для цепких  рук  и  маленькихмускулистых ног. Над воротами на большой высоте перекинулась со столба  настолб широкая каменная арка. Сергей ощупью взлез на нее,  потом,  лежа  наживоте, спустил ноги вниз, на другую сторону, и стал понемногу  сталкиватьтуда же все туловище, не переставая искать ногами  какого-нибудь  выступа.Таким образом он уже совсем перевесился через арку,  держась  за  ее  крайтолько пальцами вытянутых рук, но его ноги все еще не встречали опоры.  Онне мог сообразить тогда, что арка над воротами  выступала  внутрь  гораздодальше, чем кнаружи, и по мере того как затекали его руки  и  как  тяжелеесвисало вниз обессилевшее тело, ужас все сильнее проникал в его душу.   Наконец он  не  выдержал.  Его  пальцы,  цеплявшиеся  за  острый  угол,разжались, и он стремительно полетел вниз.   Он слышал, как заскрежетал  под  ним  крупный  гравий,  и  почувствовалострую  боль  в  коленях.  Несколько  секунд  он  стоял  на  четвереньках,оглушенный падением. Ему казалось,  что  сейчас  проснутся  все  обитателидачи,  прибежит  мрачный  дворник  в  розовой  рубахе,   подымется   крик,суматоха... Но, как и прежде, в саду была глубокая, важная тишина.  Толькокакой-то низкий, монотонный, жужжащий звук разносился по всему саду:   "Жжу... жжу... жжу..."   "Ах, ведь это шумит у меня в ушах!" - догадался Сергей. Он поднялся  наноги; все  было  страшно,  таинственно,  сказочно-красиво  в  саду,  точнонаполненном ароматными снами. На клумбах тихо шатались, с неясной тревогойнаклоняясь друг к другу, словно перешептываясь и подглядывая, едва видимыев темноте цветы. Стройные, темные, пахучие кипарисы медленно кивали своимиострыми верхушками с задумчивым и укоряющим выражением.  А  за  ручьем,  вчаще кустов, маленькая усталая  птичка  боролась  со  сном  и  с  покорнойжалобой повторяла:   "Сплю!.. Сплю!.. Сплю!.."   Ночью, среди перепутавшихся на дорожках теней, Сергей не  узнал  места.Он долго бродил по скрипучему гравию, пока не вышел к дому.   Никогда в жизни  мальчик  не  испытывал  такого  мучительного  ощущенияполной беспомощности, заброшенности и одиночества,  как  теперь.  Огромныйдом казался ему наполненным беспощадными  притаившимися  врагами,  которыетайно, с злобной усмешкой следили  из  темных  окон  за  каждым  движениеммаленького, слабого мальчика. Молча и нетерпеливо  ждали  враги  какого-тосигнала, ждали чьего-то гневного, оглушительно грозного приказания.   - Только не в доме... в доме ее не может быть! - прошептал, как  сквозьсон, мальчик. - В доме она выть станет, надоест...   Он обошел дачу  кругом.  С  задней  стороны,  на  широком  дворе,  былорасположено несколько построек,  более  простых  и  незатейливых  с  виду,очевидно, предназначенных для прислуги. Здесь, так  же  как  и  в  большомдоме, ни в одном окне не было видно огня; только месяц отражался в  темныхстеклах мертвым неровным блеском. "Не уйти мне отсюда, никогда не уйти!.."- с тоской подумал Сергей. Вспомнился ему на миг дедушка, старая шарманка,ночлеги в кофейных, завтраки  у  прохладных  источников.  "Ничего,  ничегоэтого больше не будет!" -  печально  повторил  про  себя  Сергей.  Но  чембезнадежнее становились его мысли, тем более  страх  уступал  в  его  душеместо какому-то тупому и спокойно-злобному отчаянию.   Тонкий,  словно  стонущий  визг  вдруг  коснулся  его  слуха.   Мальчикостановился, не дыша, с напряженными мускулами, вытянувшись  на  цыпочках.Звук повторился. Казалось, он исходил из каменного подвала, около которогоСергей  стоял  и  который  сообщался  с  наружным  воздухом  рядом-грубых,маленьких  четырехугольных  отверстий  без  стекол.  Ступая  по   какой-тоцветочной куртине, мальчик подошел к  стене,  приложил  лицо  к  одной  изотдушин и свистнул. Тихий,  сторожкий  шум  послышался  где-то  внизу,  нототчас же затих.   - Арто! Артошка! - позвал Сергей дрожащим шепотом.   Неистовый, срывающийся лай сразу наполнил весь сад, отозвавшись во всехего уголках. В этом лае вместе с радостным приветом смешивались и  жалоба,и злость, и чувство физической боли. Слышно было, как собака изо всех  силрвалась в темном подвале, силясь от чего-то освободиться.   -  Арто!  Собакушка!..  Артошенька!..  -  вторил  ей  плачущим  голосоммальчик.   - Цыц,  окаянная!  -  раздался  снизу  зверский,  басовый  крик.  -  У,каторжная!   Что-то стукнуло в подвале. Собака залилась длинным прерывистым воем.   -  Не  смей  бить!  Не  смей  бить  собаку,  проклятый!  -  закричал  висступлении Сергей, царапая ногтями каменную стену.   Все, что произошло потом, Сергей помнил смутно, точно в каком-то бурномгорячечном бреду. Дверь подвала широко с грохотом распахнулась, и  из  неевыбежал дворник. В одном нижнем белье, босой, бородатый, бледный от яркогосвета луны, светившей прямо ему в лицо,  он  показался  Сергею  великаном,разъяренным сказочным чудовищем.   - Кто здесь бродит? Застрелю! - загрохотал, точно гром,  его  голос  посаду. - Воры! Грабят!   Но в ту же минуту из  темноты  раскрытой  двери,  как  белый  прыгающийкомок, выскочил с лаем Арто. На шее у него болтался обрывок веревки.   Впрочем, мальчику было не до собаки. Грозный вид дворника  охватил  егосверхъестественным страхом, связал его ноги, парализовал все его маленькоетонкое тело. Но  к  счастью,  этот  столбняк  продолжался  недолго.  Почтибессознательно Сергей испустил пронзительный, долгий,  отчаянный  вопль  инаугад, не видя дороги, не помня себя от испуга, пустился бежать прочь  отподвала.   Он мчался, как птица, крепко и часто ударяя  о  землю  ногами,  которыевнезапно сделались крепкими, точно  две  стальные  пружины.  Рядом  с  нимскакал, заливаясь радостным лаем, Арто. Сзади  тяжело  грохотал  по  пескудворник, яростно рычавший какие-то ругательства.   С размаху Сергей наскочил на ворота, но мгновенно не подумал, а  скорееинстинктивно почувствовал, что здесь дороги нет. Между каменной  стеной  ирастущими вдоль нее кипарисами была узкая темная лазейка.  Не  раздумывая,подчиняясь одному чувству страха,  Сергей,  нагнувшись,  юркнул  в  нее  ипобежал вдоль стены. Острые иглы кипарисов, густо и едко пахнувших смолой,хлестали его по лицу. Он спотыкался о корни, падал, разбивая себе в  кровьруки, но тотчас же вставал, не замечая даже боли, и  опять  бежал  вперед,согнувшись почти вдвое, не слыша своего крика. Арто кинулся следом за ним.   Так бежал он по  узкому  коридору,  образованному  с  одной  стороны  -высокой стеной, с другой - тесным строем кипарисов, бежал, точно маленькийобезумевший от ужаса зверек, попавший в бесконечную западню. Во рту у негопересохло, и каждое дыхание кололо в груди тысячью иголок. Топот  дворникадоносился то справа, то слева, и потерявший  голову  мальчик  бросался  товперед, то назад, несколько раз  пробегая  мимо  ворот  и  опять  ныряя  втемную, тесную лазейку.   Наконец Сергей выбился из сил. Сквозь дикий ужас  им  стала  постепенноовладевать холодная, вялая тоска, тупое равнодушие ко всякой опасности. Онсел под дерево, прижался к его стволу  изнемогшим  от  усталости  телом  изажмурил глаза. Все ближе и ближе хрустел песок под грузными шагами врага.Арто тихо подвизгивал, уткнув морду в колени Сергея.   В двух шагах от мальчика зашумели ветви,  раздвигаемые  руками.  Сергейбессознательно  поднял  глаза  кверху  и  вдруг,  охваченный   невероятноюрадостью, вскочил одним толчком на ноги. Он  только  теперь  заметил,  чтостена напротив того места, где он  сидел,  была  очень  низкая,  не  болееполутора  аршин.  Правда,  верх  ее  был  утыкан  вмазанными  в   известкубутылочными осколками, но Сергей не задумался над этим. Мигом  схватил  онпоперек туловища Арто и поставил его передними лапами на стену. Умный  песотлично понял его. Он быстро вскарабкался  на  стену,  замахал  хвостом  ипобедно залаял.   Следом за ним очутился на стене и Сергей, как раз в то время, когда  израсступившихся ветвей  кипарисов  выглянула  большая  темная  фигура.  Двагибких, ловких тела - собаки и мальчика - быстро и мягко прыгнули вниз  надорогу. Вслед им понеслась, подобно грязному  потоку,  скверная,  свирепаяругань.   Был ли дворник менее проворным, чем два друга, устал ли он от  круженьяпо саду или просто не надеялся догнать беглецов, но он не  преследовал  ихбольше. Тем не менее они долго еще  бежали  без  отдыха,  -  оба  сильные,ловкие, точно окрыленные радостью избавления. К пуделю скоро вернулось егообычное легкомыслие. Сергей еще оглядывался боязливо  назад,  а  Арто  ужескакал на него,  восторженно  болтая  ушами  и  обрывком  веревки,  и  всеизловчался лизнуть его с разбега в самые губы.   Мальчик пришел в себя только у источника, у того самого,  где  наканунеднем они с дедушкой завтракали. Припавши вместе ртами к холодному водоему,собака  и  человек  долго  и  жадно  глотали  свежую,  вкусную  воду.  Ониотталкивали друг  друга,  приподнимали  на  минуту  кверху  головы,  чтобыперевести дух, причем с губ звонко капала вода, и  опять  с  новой  жаждойприникали к водоему, не будучи в силах от него  оторваться.  И  когда  онинаконец отвалились от источника и  пошли  дальше,  то  вода  плескалась  ибулькала в их переполненных животах. Опасность миновала,  все  ужасы  этойночи прошли без следа, и им обоим  весело  и  легко  было  идти  по  белойдороге, ярко освещенной луной, между темными кустарниками, от которых  ужетянуло утренней сыростью и сладким запахом освеженного листа.   В кофейной "Ылдыз" Ибрагим встретил мальчика с укоризненным шепотом:   - И сто ти се сляесься,  мальцук?  Сто  ти  се  сляесься?  Вай-вай-вай,нехоросо...   Сергей не хотел будить дедушку, но это сделал за него Арто. Он  в  одномгновение отыскал старика среди груды валявшихся на полу тел и, прежде чемтот успел опомниться, облизал ему с радостным визгом щеки,  глаза,  нос  ирот. Дедушка проснулся, увидел на  шее  пуделя  веревку,  увидел  лежащегорядом с собой, покрытого пылью мальчика и понял все. Он обратился  было  кСергею за разъяснениями, но не мог  ничего  добиться.  Мальчик  уже  спал,разметав в стороны руки и широко раскрыв рот.

   1903