Куст сирени

   Николай Евграфович Алмазов едва дождался, пока жена отворила ему двери,и, не снимая пальто, в фуражке прошел в свой  кабинет.  Жена,  как  толькоувидела его насупившееся лицо со сдвинутыми бровями  и  нервно  закушеннойнижней  губой,  в  ту  же  минуту  поняла,  что  произошло  очень  большоенесчастие... Она молча пошла следом за мужем. В кабинете Алмазов  простоялс минуту на одном месте, глядя куда-то в угол. Потом он  выпустил  из  рукпортфель, который упал на пол и раскрылся, а сам бросился в кресло, злобнохрустнув сложенными вместе пальцами...   Алмазов,  молодой  небогатый   офицер,   слушал   лекции   в   Академиигенерального штаба  и  теперь  только  что  вернулся  оттуда.  Он  сегодняпредставлял профессору последнюю и самую  трудную  практическую  работу  -инструментальную съемку местности...   До сих пор все экзамены сошли благополучно, и  только  одному  богу  дажене Алмазова было известно, каких страшных трудов они стоили... Начать  стого, что самое поступление в академию казалось сначала  невозможным.  Двагода подряд Алмазов торжественно проваливался и только на  третий  упорнымтрудом одолел все препятствия. Не будь жены, он, может быть,  не  найдя  всебе достаточно энергии, махнул бы на все рукою. Но Верочка не давала  емупадать духом и постоянно поддерживала в  нем  бодрость...  Она  приучиласьвстречать каждую неудачу с ясным, почти веселым лицом. Она отказывала себево всем необходимом, чтобы создать для мужа хотя и  дешевый,  но  все-такинеобходимый для занятого головной работой человека комфорт. Она бывала, помере необходимости, его переписчицей, чертежницей, чтицей, репетиторшей  ипамятной книжкой.   Прошло минут пять тяжелого молчания, тоскливо нарушаемого хромым  ходомбудильника, давно знакомым и надоевшим:  раз,  два,  три-три:  два  чистыхудара, третий с хриплым перебоем. Алмазов сидел, не снимая пальто и  шапкии отворотившись в сторону... Вера стояла в двух шагах от него также молча,с страданием на красивом, нервном лице. Наконец она заговорила  первая,  стой осторожностью, с которой говорят только  женщины  у  кровати  близкоготруднобольного человека...   - Коля, ну как же твоя работа?.. Плохо?   Он передернул плечами и не отвечал.   - Коля, забраковали твой план? Ты скажи, все равно ведь вместе обсудим.   Алмазов быстро повернулся к жене и заговорил горячо и раздраженно,  какобыкновенно говорят, высказывая долго сдержанную обиду.   - Ну да, ну да, забраковали, если уж тебе так  хочется  знать.  Неужелисама не видишь? Все к черту пошло!.. Всю эту дрянь, - и  он  злобно  ткнулногой портфель с чертежами, -  всю  эту  дрянь  хоть  в  печку  выбрасывайтеперь! Вот тебе и академия! Через месяц опять в полк, да еще с позором, стреском. И это из-за какого-то поганого пятна... О, черт!   - Какое пятно, Коля? Я ничего не понимаю.   Она  села  на  ручку  кресла  и  обвила  рукой  шею  Алмазова.  Он   несопротивлялся, но продолжал смотреть в угол с обиженным выражением.   - Какое же пятно, Коля? - спросила она еще раз.   - Ах, ну, обыкновенное пятно, зеленой краской. Ты ведь знаешь, я  вчерадо трех часов не ложился, нужно было окончить. План прекрасно  вычерчен  ииллюминован. Это все говорят. Ну, засиделся я вчера,  устал,  руки  началидрожать - и посадил пятно... Да еще густое  такое  пятно...  жирное.  Сталподчищать и еще больше размазал.  Думал  я,  думал,  что  теперь  из  негосделать, да и решил кучу деревьев на том месте изобразить... Очень  удачновышло, и разобрать нельзя, что пятно было. Приношу нынче профессору. "Так,так, н-да. А откуда у вас здесь, поручик, кусты  взялись?"  Мне  бы  нужнобыло так и  рассказать,  как  все  было.  Ну,  может  быть,  засмеялся  бытолько... Впрочем, нет, не рассмеется, - аккуратный такой немец, педант. Яи говорю ему: "Здесь действительно кусты растут". А он  говорит:  "Нет,  яэту местность знаю, как свои пять пальцев, и здесь кустов быть не  может".Слово за слово, у нас с ним завязался крупный разговор. А  тут  еще  многонаших офицеров было. "Если  вы  так  утверждаете,  говорит,  что  на  этойседловине есть кусты, то извольте завтра же ехать туда со мной верхом... Явам  докажу,  что  вы  или  небрежно  работали,  или  счертили   прямо   стрехверстной карты..."   - Но почему же он так уверенно говорит, что там нет кустов?   - Ах, господи, почему? Какие ты, ей-богу, детские вопросы  задаешь.  Дапотому, что он вот уже двадцать лет местность эту знает  лучше,  чем  своюспальню. Самый безобразнейший педант, какие только есть на свете,  да  ещенемец  вдобавок...  Ну  и  окажется  в  конце  концов,  что  я  лгу  и   впрепирательство вступаю... Кроме того...   Во все время разговора он вытаскивал из стоявшей перед  ним  пепельницыгорелые спички и ломал их на  мелкие  кусочки,  а  когда  замолчал,  то  созлоблением швырнул их на пол. Видно было,  что  этому  сильному  человекухочется заплакать.   Муж и жена долго сидели в тяжелом раздумье, не произнося ни  слова.  Новдруг Верочка энергичным движением вскочила с кресла.   - Слушай, Коля, нам надо сию минуту ехать! Одевайся скорей.   Николай Евграфович весь  сморщился,  точно  от  невыносимой  физическойболи.   -  Ах,  не  говори,  Вера,  глупостей.  Неужели  ты  думаешь,  я  поедуоправдываться и извиняться. Это значит над собой прямо приговор подписать.Не делай, пожалуйста, глупостей.   - Нет, не глупости, - возразила Вера, топнув ногой.  -  Никто  тебя  незаставляет ехать с извинением... А просто, если  там  нет  таких  дурацкихкустов, то их надо посадить сейчас же.   - Посадить?.. Кусты?.. - вытаращил глаза Николай Евграфович.   - Да, посадить.  Если  уж  сказал  раз  неправду,  -  надо  поправлять.Собирайся, дай мне  шляпку...  Кофточку...  Не  здесь  ищешь,  посмотри  вшкапу... Зонтик!   Пока Алмазов, пробовавший было возражать, но  невыслушанный,  отыскивалшляпку  и  кофточку.  Вера  быстро  выдвигала  ящики  столов  и   комодов,вытаскивала корзины и коробочки, раскрывала их и разбрасывала по полу.   - Серьги... Ну, это пустяки... За них ничего  не  дадут...  А  вот  этокольцо с солитером дорогое... Надо непременно выкупить... Жаль будет, еслипропадет. Браслет... тоже дадут очень мало. Старинный  и  погнутый...  Гдетвой серебряный портсигар, Коля?   Через пять минут все драгоценности были уложены в ридикюль.  Вера,  ужеодетая, последний раз оглядывалась кругом, чтобы удостовериться, не забытоли что-нибудь дома.   - Едем, - сказала она наконец решительно.   - Но куда же мы поедем? - пробовал протестовать Алмазов. - Сейчас темностанет, а до моего участка почти десять верст.   - Глупости... Едем!   Раньше всего Алмазовы заехали в ломбард. Видно было,  что  оценщик  такдавно привык к ежедневным зрелищам человеческих несчастий, что  они  вовсене трогали его. Он так методично и долго  рассматривал  привезенные  вещи,что Верочка начинала уже выходить из себя. Особенно обидел он ее тем,  чтопопробовал кольцо с брильянтом кислотой  и,  взвесив,  оценил  его  в  трирубля.   - Да ведь "это настоящий брильянт,  -  возмущалась  Вера,  -  он  стоиттридцать семь рублей, и то по случаю.   Оценщик с видом усталого равнодушия закрыл глаза.   - Нам это все равно-с, сударыня. Мы камней вовсе не принимаем, - сказалон, бросая  на  чашечку  весов  следующую  вещь,  -  мы  оцениваем  толькометаллы-с.   Зато старинный и погнутый браслет, совершенно неожиданно для Веры,  былоценен очень дорого.  В  общем,  однако,  набралось  около  двадцати  трехрублей. Этой суммы было более чем достаточно.   Когда Алмазовы приехали  к  садовнику,  белая  петербургская  ночь  ужеразлилась по небу и в воздухе  синим  молоком.  Садовник,  чех,  маленькийстаричок в золотых очках, только что садился со своей семьею за  ужин.  Онбыл очень изумлен и недоволен поздним появлением заказчиков и их необычнойпросьбой. Вероятно, он заподозрил какую-нибудь мистификацию и на Верочкинынастойчивые просьбы отвечал очень сухо:   - Извините. Но я ночью не могу посылать в такую даль рабочих. Если  вамугодно будет завтра утром - то я к вашим услугам.   Тогда оставалось только одно средство:  рассказать  садовнику  подробновсю историю с злополучным пятном, и Верочка так и сделала. Садовник слушалсначала недоверчиво, почти враждебно, но когда Вера дошла до того,  как  унее возникла мысль посадить куст, он сделался внимательнее и несколько разсочувственно улыбался.   -  Ну,  делать  нечего,  -  согласился  садовник,  когда  Вера  кончиларассказывать, - скажите, какие вам можно будет посадить кусты?   Однако из всех пород, какие были у садовника, ни  одна  не  оказываласьподходящей: волей-неволей пришлось остановиться на кустах сирени.   Напрасно Алмазов уговаривал жену отправиться домой. Она поехала  вместес мужем за город, все время, пока сажали кусты, горячо суетилась и  мешаларабочим и только тогда согласилась ехать домой, когда удостоверилась,  чтодерн около кустов совершенно нельзя отличить  от  травы,  покрывавшей  всюседловинку.   На другой день Вера никак не могла усидеть дома и вышла встретить  мужана улицу. Она еще издали, по одной только живой и  немного  подпрыгивающейпоходке,  узнала,  что,  история  с  кустами   кончилась   благополучно...Действительно, Алмазов был весь  в  пыли  и  едва  держался  на  ногах  отусталости, и голода, но лицо его сияло торжеством одержанной победы.   - Хорошо! Прекрасно! - крикнул он  еще  за  десять  шагов  в  ответ  натревожное выражение женина лица. - Представь себе, приехали  мы  с  ним  кэтим кустам. Уж глядел он на них, глядел, даже листочек сорвал и  пожевал."Что это за дерево?" - спрашивает.  Я  говорю:  "Не  знаю,  ваше-ство".  -"Березка, должно быть?" -  говорит.  Я  отвечаю:  "Должно  быть,  березка,ваше-ство". Тогда он повернулся ко мне и руку  даже  протянул.  "Извините,говорит, меня, поручик. Должно быть, я стареть начинаю, коли забыл про этикустики". Славный он, профессор, и умница такой. Право, мне  жаль,  что  яего обманул. Один из лучших профессоров у нас. Знания - просто чудовищные.И какая быстрота и точность в оценке местности - удивительно!   Но Вере было мало того, что он рассказал. Она заставляла его еще и  ещераз  передавать  ей  в  подробностях  весь  разговор  с  профессором.  Онаинтересовалась самыми мельчайшими деталями: какое было  выражение  лица  упрофессора, каким тоном он говорил про свою старость, что  чувствовал  приэтом сам Коля...   И они шли домой так, как будто бы, кроме них, никого на улице не  было:держась  за  руки  и   беспрестанно   смеясь.   Прохожие   с   недоумениемостанавливались, чтобы еще раз взглянуть на эту странную парочку...   Николай Евграфович никогда с таким аппетитом  не  обедал,  как  в  этотдень... После обеда, когда Вера принесла Алмазову в кабинет стакан чаю,  -муж и жена вдруг одновременно засмеялись и поглядели друг на друга.   - Ты - чему? - спросила Вера.   - А ты чему?   - Нет, ты говори первый, а я потом.   - Да так, глупости. Вспомнилась вся эта история с сиренью. А ты?   - Я тоже глупости, и тоже - про сирень. Я хотела  сказать,  что  сиреньтеперь будет навсегда моим любимым цветком...

   1894