fourteen.

Когда я открыла глаза, первым делом, что я увидела — белый потолок и белые стены, а рядом приборы, которые действовали на нервы своим пищанием. Также белая дверь была немного приоткрыта, а большое окно около двери зашторено. Я находилась в больнице, только я не помнила, что со мной произошло. Телефонный разговор, Гарри, кашель, начало его рассказа, падение... Голова гудела, видимо, от удара головой от кафель, но я постаралась избавиться от этой боли, что было тщетно. Я повернула голову в сторону стульев, на которых могли сидеть посетители, и увидела понуро опустившего голову Гарри. Черт возьми. Я надеялась, что он не услышал или не увидел моего пробуждения, поэтому попыталась вновь лечь и прикрыть глаза, но голос Гарри заставил меня вздрогнуть.

— Почему ты ничего не сказала? — холод в его голосе заставил табун мурашек пробежать по спине, но я смогла уловить в его голосе боль. Он не поднимал глаз на меня, и я догадывалась почему.

Я молчу, возвращаясь в исходное положение и смотря в потолок. Я не знала, что ему ответить. Что я нашла бессмысленным лечится? Что я нашла бессмысленным рассказывать кому-то об опухоли, потому что я скоро умру? Что я хочу умереть?

— Почему, блять, ты молчала и ничего не сказала об опухоли?! Почему я узнал это от врача два часа назад? — он поднимает голову и яростно смотрит на меня. Он едва ли не кричит, а я лишь поджимаю губы.

— А смысл? Все равно я скоро умру, и вы все равно бы все узнали, — тихо говорю я, отворачиваясь в другую сторону и смотря в окно на синее небо. — Знает только Зоуи, и то, она наорала на меня, и мы поссорились. Если хочешь поссорится, давай, самое то перед смертью.

— Заткнись, дура! — заорал Гарри, мигом становясь рядом со мной, огибая кровать и наклоняясь. — Не говори так. Ты не умрешь, хотя шансы уже малы. Врач сказал, что твоя болезнь быстро прогрессирует.

— А тебе не плевать?

Я поднимаю на него безразличный взгляд пары глаз, видя его негодование.

— Я люблю тебя, идиотка, конечно, мне не плевать.

Я в шоке уставилась на него. Что он только что сказал?

— Что ты только что сказал? Повтори!

— Я люблю тебя, Энджел Хитон, и ив перестанешь говорить о своей смерти, потому что я не допущу этого.

Он наклоняется, и я снова чувствую вкус его пухлых губ, снова ощущаю то тепло, которое я испытывала с ним. Резко дверь распахивается, и я отталкиваю Гарри от себя, густо краснея, словно мы занимались чем-то непристойным.

— Прошу прощения, — добродушно говорит мой лечащий, по-видимому, врач. — Как вы себя чувствуете, мисс Хитон?

— Вроде неплохо, — ложь. Я чувствую каждой клеточкой своего тела адскую боль. Я чувствую, как мой мозг готов взорваться. Я чувствую, как опухоль медленно меня поедает, крупица за крупицей, молекула за молекулой. — Голова только немного побаливает.

— Оно и неудивительно, — недовольно проворчал Гарри.

— Я думаю, это связано с тем, что при падении в бессознательном состоянии вы ударились головой о пол. До свадьбы заживет, — усмехается врач, косо проглядывая на Стайлса. На что это он намекает? Я хмыкаю, понимая, что этому никогда не бывать. Я умираю. Если все они надеятся, что я выживу, то они лишь слепые дураки, не желающие принимать правду. Уж лучше я умру сейчас, обычным суицидом, пока никто не успел привязаться ко мне так сильно, чем буду видеть, как дорогие мне люди страдают.

— Ясно, — безразлично отвечаю я. Мне уже на все плевать.

— А теперь спать, — довольно резко сказал Гарри, а я открыла рот, чтобы завозмущаться, но Стайлс опять меня перебил. — Никаких возмущений. Ты и так должна сейчас быть одна и спать, а вместо этого споришь.

Я закатываю глаза, но, поправив подушку, решаю прислушаться к словам Гарри. В голове все ещё крутятся его слова, что он меня любит, и я внутри ликую. Но эта радость меркнет под тяжестью опухоли, которая с каждым днём разрастается все больше. Я сглатываю и медленно погружаюсь в царство Морфея, надеясь в одну секунду проснуться, чтобы вся эта болезнь оказалась чертовым сном.