ИСКУССТВО И РЕМЕСЛО "Овальный портрет" Э.А. По

  Замок, в который мой камердинер осмелился вломиться, чтобы мне, пораженному тяжкимнедугом, не ночевать под открытым небом, являл собою одно из тех нагромождений уныния ипышности, что в жизни хмурятся среди Апеннин столь же часто, сколь и в воображениигоспожи Радклиф [английская писательница, автор готических романов «Удольфские тайны»(1794), «Итальянец» (1797), действие которых происходит в Италии]. По всей видимости, егопокинули ненадолго и совсем недавно. Мы расположились в одном из самых маленьких инаименее роскошных апартаментов. Он находился в отдаленной башне здания. Его богатоестаринное убранство крайне обветшало. На обтянутых гобеленами стенах виселомногочисленное и разнообразное оружие вкупе с необычно большим числом вдохновенныхпроизведений живописи наших дней в золотых рамах, покрытых арабесками. К этим картинам,висевшим не только на стенах, но и в бесконечных уголках и нишах, неизбежных в зданиистоль причудливой архитектуры, я испытывал глубокий интерес, вызванный, быть может,начинающимся у меня жаром; так что я попросил Педро закрыть тяжелые ставни — уженаступил вечер — зажечь все свечи высокого канделябра в головах моей постели и распахнутькак можно шире обшитый бахромой полог из черного бархата. Я пожелал этого, чтобы отдатьсяесли не сну, то хотя бы созерцанию картин и изучению томика, найденного на подушке ипосвященного их разбору и описанию. 

Долго, долго я читал — и пристально, пристально смотрел. Летели стремительные, блаженныечасы, и настала глубокая полночь. Мне не нравилось, как стоит канделябр, и, с трудомпротянув руку, чтобы не тревожить моего спящего камердинера, я поставил канделябр так, чтосвет лучше попадал на книгу. Но это произвело совершенно неожиданное действие. Лучибесчисленных свечей (их было очень много) осветили нишу комнаты, дотоле погруженную вглубокую тень, отбрасываемую одним из столбов балдахина. Поэтому я увидел яркоосвещенной картину, ранее мною вовсе не замеченную. Это был портрет юной, толькорасцветающей девушки. Я быстро взглянул на портрет и закрыл глаза. Почему я так поступил,сначала не ясно было и мне самому. Но пока мои веки оставались опущены, я мысленноотыскал причину. Я хотел выиграть время для размышлений — удостовериться, что зрениеменя не обмануло, — успокоить и подавить мою фантазию ради более трезвого и уверенноговзгляда. Прошло всего несколько мгновений, и я вновь пристально посмотрел на картину.Теперь я не мог и не хотел сомневаться, что вижу правильно, ибо первый луч, попавший нахолст, как бы отогнал сонное оцепенение, овладевавшее моими чувствами, и разом возвратилменя к бодрствованию.

 Портрет, как я уже сказал, изображал юную девушку. Это было всего лишь погрудноеизображение, выполненное в так называемой виньеточной манере, во многом напоминающейстиль головок, любимый Салли [американский художник, создатель ряда женских портретов,исполненных мягкой интимности]. Руки, грудь и даже золотистые волосы неприметнорастворялись в неясной, но глубокой тени, образующей фон. Рама была овальная, густопозолоченная, покрытая мавританским орнаментом. Как произведение искусства ничто немогло быть прекраснее этого портрета. Но ни его выполнение, ни нетленная красотаизображенного облика не могли столь внезапно и сильно взволновать меня. Я никак не могпринять его в полудремоте и за живую женщину. Я сразу увидел, что особенности рисунка,манера живописи, рама мгновенно заставили бы меня отвергнуть подобное предположение —не позволили бы мне поверить ему и на единый миг. Я пребывал в напряженномразмышлении, быть может, целый час, полулежа и не отрывая взгляд от портрета. Наконец,постигнув истинный секрет произведенного эффекта, я откинулся на подушки. Картиназаворожила меня абсолютным жизнеподобием выражения, которое вначале поразило меня, азатем вызвало смущение, подавленность и страх. С глубоким и трепетным благоговением япоставил канделябр на прежнее место. Не видя более того, что столь глубоко взволноваломеня, я с нетерпением схватил томик, содержащий описания картин и их истории. Найдяномер, под которым числился овальный портрет, я прочитал следующие неясные и странныеслова: 

«Она была дева редчайшей красоты, и веселость ее равнялась ее очарованию. И отмечен злымроком был час, когда она увидела живописца и полюбила его и стала его женою. Он,одержимый, упорный, суровый, уже был обручен — с Живописью; она, дева редчайшейкрасоты, чья веселость равнялась ее очарованию, вся — свет, вся — улыбка, шаловливая, какмолодая лань, ненавидела одну лишь Живопись, свою соперницу; боялась только палитры,кистей и прочих властных орудий, лишавших ее созерцания своего возлюбленного. И онаиспытала ужас, услышав, как живописец выразил желание написать портрет своей молодойжены. Но она была кротка и послушлива и много недель сидела в высокой башне, где толькосверху сочился свет на бледный холст. Но он, живописец, был упоен трудом своим, что длилсяиз часа в час, изо дня в день. И он, одержимый, необузданный, угрюмый, предался своиммечтам; и он не мог видеть, что от жуткого света в одинокой башне таяли душевные силы издоровье его молодой жены; она увядала, и это замечали все, кроме него. Но она всеулыбалась и улыбалась, не жалуясь, ибо видела, что живописец (всюду прославленный) черпалв труде своем жгучее упоение и работал днем и ночью, дабы запечатлеть ту, что так любила егои все же с каждым днем делалась удрученнее и слабее. И вправду, некоторые видевшиепортрет шепотом говорили о сходстве как о великом чуде, свидетельстве и дара живописца иего глубокой любви к той, кого он изобразил с таким непревзойденным искусством. Нонаконец, когда труд близился к завершению, в башню перестали допускать посторонних; ибо впылу труда живописец впал в исступление и редко отводил взор от холста даже для того, чтобывзглянуть на жену. И он не желал видеть, что оттенки, наносимые на холст, отнимались у ланитсидевшей рядом с ним. И когда миновали многие недели и оставалось только положить одинмазок на уста и один полутон на зрачок, дух красавицы снова вспыхнул, как пламя всветильнике. И тогда кисть коснулась холста, и полутон был положен; и на один лишь мигживописец застыл, завороженный своим созданием; но в следующий, все еще не отрываясь отхолста, он затрепетал, страшно побледнел и, воскликнув громким голосом: „Да это воистинусама Жизнь!", внезапно повернулся к своей возлюбленной: — Она была мертвой»