Глава 3. Серый волчонок

Он сильно отличался от своих братьев и сестер. Их шерсть уже принималарыжеватый оттенок, унаследованный от матери-волчицы, а он пошел весь вОдноглазого. Он был единственным серым волчонком во всем помете. Он родилсянастоящим волком и очень напоминал отца, с той лишь разницей, что у негобыло два глаза, а у отца - один.Глаза у серого волчонка только недавно открылись, а он уже хорошовидел. И даже когда глаза у него были еще закрыты, чувства обоняния,осязания и вкуса уже служили ему. Он прекрасно знал своих двух братьев идвух сестер. Он поднимал с ними неуклюжую возню, подчас уже переходившую вдраку, и его горлышко начинало дрожать от хриплых звуков, предвестниковрычания. Задолго до того, как у него открылись глаза, он научился по запаху,осязанию и вкусу узнавать волчицу - источник тепла, пищи и нежности. Икогда она своим мягким, ласкающим языком касалась его нежного тельца, онуспокаивался, прижимался к ней и мирно засыпал.Первый месяц его жизни почти весь прошел во сне; но теперь он ужехорошо видел, спал меньше и мало-помалу начинал знакомиться с миром. Мир егобыл темен, хотя он не подозревал этого, так как не знал никакого другогомира. Волчонка окружала полутьма, но глазам его не приходилосьприспосабливаться к иному освещению. Мир его был очень мал, он ограничивалсястенами логовища; волчонок не имел никакого понятия о необъятности внешнегомира, и поэтому жизнь в таких тесных пределах не казалась ему тягостной.Впрочем, он очень скоро обнаружил, что одна из стен его мира отличаетсяот других, - там был выход из пещеры, и оттуда шел свет. Он обнаружил, чтоэта стена не похожа на другие, еще задолго до того, как у него появилисьмысли и осознанные желания. Она непреодолимо влекла к себе волчонка еще в тупору, когда он не мог видеть ее. Свет, идущий оттуда, бил ему в сомкнутыевеки, и его зрительные нервы отвечали на эти теплые искорки, вызывавшиетакое приятное и вместе с тем странное ощущение. Жизнь его тела, каждойклеточки его тела, жизнь, составляющая самую его сущность и действующаяпомимо его воли, рвалась к этому свету, влекла его к нему, так же каксложный химический состав растения заставляет его поворачиваться к солнцу.Еще задолго до того, как в волчонке забрезжило сознание, он то и делоподползал к выходу из пещеры. Сестры и братья не отставали от него. И в этупору их жизни никто из них не забирался в темные углы у задней стены. Светпривлекал их к себе, как будто они были растениями; химический процесс,называющийся жизнью, требовал света; свет был необходимым условием ихсуществования, и крохотные щенячьи тельца тянулись к нему, точно усикивиноградной лозы, не размышляя, повинуясь только инстинкту. Позднее, когда вкаждом из них начала проявляться индивидуальность, когда у каждого появилисьжелания и сознательные побуждения, тяга к свету только усилилась. Онинепрестанно ползли и тянулись к нему, и матери приходилось то и делозагонять их обратно.Вот тут-то волчонок узнал и другие особенности своей матери, помимо еемягкого, ласкающего языка.Настойчиво порываясь к свету, он убедился, что у матери есть нос,которым она в наказание может отбросить его назад; затем он узнал и лапу,умевшую примять его к земле и быстрым, точно рассчитанным движениемперекатить в угол. Так он впервые испытал боль и стал избегать ее, сначалапросто не подвергая себя такому риску, а потом научившись увертываться иудирать от наказания. Это уже были сознательные поступки - результатпоявившейся способности обобщать явления мира. До сих пор он увертывался отболи бессознательно, так же бессознательно, как и лез к свету Но теперь онувертывался от нее потому, что знал, что такое боль.Он был очень свирепым волчонком. И такими же были его братья и сестры.Этого и следовало ожидать. Ведь он был хищником и происходил из родахищников, питавшихся мясом. Молоко, которое он сосал с первого же дня своейедва теплившейся жизни, вырабатывалось из мяса; и теперь, когда емуисполнился месяц и глаза его уже целую неделю были открыты, он тоже началесть мясо, наполовину пережеванное волчицей для ее пяти подросших детенышей,которым теперь не хватало молока.С каждым днем серый волчонок становился все злее и злее. Рычаниеполучалось у него более хриплым и громким, чем у братьев и сестер, припадкищенячьей ярости были страшнее. Он первый научился ловким ударом лапыопрокидывать их навзничь. И он же первый схватил другого волчонка за ухо ипринялся теребить и таскать его из стороны в сторону, яростно рыча сквозьстиснутые челюсти. И уж конечно, он больше всех других волчат причинялбеспокойство матери, старавшейся отогнать свой выводок от выхода из пещеры.Свет с каждым днем все сильнее и сильнее манил к себе серого волчонка.Он поминутно пускался в странствования по пещере, стремясь к выходу из нее,и так же поминутно его оттаскивали назад. Правда, он не знал, что это былвыход. Он не подозревал о существовании разных входов и выходов, которыеведут из одного места в другое. Он вообще не имел понятия о существованиидругих мест, а о способах добраться туда и подавно. Поэтому выход из пещерыказался ему стеной - стеной света. Чем солнце было для живущих на воле, темдля него была эта стена - солнцем его мира. Она притягивала его к себе, какогонь притягивает бабочку. Он беспрестанно стремился добраться туда. Жизнь,быстро растущая в нем, толкала его к стене света. Жизнь, таившаяся в нем,знала, что это единственный путь в мир - путь, на который ему сужденоступить. Но сам он ничего не знал об этом. Он не знал, что внешний мирсуществует.У этой стены света было одно странное свойство. Его отец (а волчонокуже признал в нем одного из обитателей своего мира - похожее на матьсущество, которое спит ближе к свету и приносит пищу) - его отец имелобыкновение проходить прямо сквозь далекую светлую стену и исчезать за ней.Серый волчонок не мог понять этого. Мать не позволяла ему приближаться ксветлой стене, но он подходил к другим стенам пещеры, и всякий раз егонежный нос натыкался на что-то твердое. Это причиняло боль. И посленескольких таких путешествий обследование стен прекратилось. Не задумываясь,он принял исчезновение отца за его отличительное свойство, так же как молокои мясная жвачка были отличительными свойствами матери.В сущности говоря, серый волчонок не умел мыслить, во всяком случаетак, как мыслят люди. Мозг его работал в потемках. И все-таки его выводыбыли не менее четки и определенны, чем выводы людей. Он принимал вещитакими, как они есть, не утруждая себя вопросом, почему случилось то-то илито-то. Достаточно было знать, что это случилось. Таков был его методпознания окружающего мира. И поэтому, ткнувшись несколько раз подряд носом встены пещеры, он примирился с тем, что не может проходить сквозь них, неможет делать то, что делает отец. Но желания разобраться в разнице междуотцом и собой никогда не возникало у него. Логика и физика не принималиучастия в формировании его мозга.Как и большинству обитателей Северной глуши, ему рано пришлось испытатьчувство голода. Наступили дни, когда отец перестал приносить мясо, когдадаже материнские соски не давали молока. Волчата повизгивали и скулили ибольшую часть времени проводили во сне; потом на них напало голодноеоцепенение. Не было уже возни и драк, никто из них не приходил в ярость, непробовал рычать; и путешествия к далекой белой стене прекратились. Ониспали, и жизнь, чуть теплившаяся в них, мало-помалу гасла.Одноглазый совсем потерял покой. Он рыскал повсюду и мало спал влоговище, которое стало теперь унылым и безрадостным. Волчица тоже оставиласвой выводок и вышла на поиски корма. В первые дни после рождения волчатОдноглазый не раз наведывался к индейскому поселку и обкрадывал заячьисилки, но как только снег растаял и реки вскрылись, индейцы ушли дальше, иэтот источник пищи иссяк. Когда серый волчонок немного окреп и снова стал интересоваться далекойбелой стеной, он обнаружил, что население его мира сильно уменьшилось. Унего осталась всего лишь одна сестра. Остальные исчезли. Как только силывернулись к нему, он стал играть, но играть в одиночестве, потому что сестране могла ни поднять головы, ни шевельнуться. Его маленькое тело округлилосьот мяса, которое он ел теперь, а для нее пища пришла слишком поздно. Она всевремя спала, и искра жизни в ее маленьком тельце, похожем на обтянутый кожейскелет, мерцала все слабее и слабее и наконец угасла. Потом наступило время, когда Одноглазый перестал появляться сквозьстену и исчезать за ней; место, где он спал у входа в пещеру, опустело. Этослучилось в конце второй, менее свирепой голодовки. Волчица знала, почемуОдноглазый не вернулся в логовище, но не могла рассказать серому волчонку отом, что ей пришлось увидеть. Отправившись за добычей вверх по левому рукаву ручья, туда, где жиларысь, она напала на вчерашний след Одноглазого. И там, где следы кончились,она нашла его самого - вернее, то, что от него осталось. Все кругомговорило о недавней схватке и о том, что, выиграв эту схватку, рысь ушла ксебе в нору. Волчица отыскала эту нору, но, судя по многим признакам, рысьбыла там, и волчица не решилась войти к ней. После этого волчица перестала охотиться на левом рукаве ручья. Оназнала, что у рыси в норе есть детеныши и что сама рысь славится своей злобойи неустрашимостью в драках. Трем-четырем волкам ничего не стоит загнать надерево фыркающую, ощетинившуюся рысь; однако совсем иное дело встретиться сней с глазу на глаз, особенно когда знаешь, что за спиной у нее голодныйвыводок. Но Северная глушь есть Северная глушь, и материнство есть материнство,- оно не останавливается ни перед чем как в Северной глуши, так и вне ее; инеминуемо должен был настать день, когда ради своего серого детеныша волчицаотважится пойти по левому рукаву к норе в скалах, навстречу разъяреннойрыси.