Глава 5. Демитра.

Существует тонкая грань между одиночеством и уединением.

Одиночество глухо, как пустая комната с заколоченными окнами — ты стучишь, зовёшь, но никто не отвечает, и от этого эхо начинает звучать как твой собственный, изуродованный тишиной голос. А уединение — это свеча в тёмной комнате. Ты сам её зажёг . Ты сам выбрал темноту, чтобы лучше видеть свет.

Элси долго путала одно с другим. С самого детства. Когда другие дети бегали и кричали, она чаще сидела в углу и слушала. Она была тенью, но не потому что не хотела быть светом. А потому что свет всегда казался ей чем-то, что можно потерять. Или кому-то помешать.

Так было до Демитры.

Они познакомились на первом курсе — случайность, глупость, бессмыслица. Или, как потом Элси подумала, не случайность вовсе. Есть такие встречи, в которых кажется, будто судьба уронила тебе что-то на голову – не слишком сильно, но достаточно, чтобы ты очнулся.

– «Ты выглядишь, как философ в падении», – произнесла кудрявая девчонка с дерзким взглядом, когда Элси сидела на полу, прижимая к себе выпавшие книги.

Смех вырвался сам собой. Не потому что это было смешно. А потому что кто-то впервые заметил её — не как функцию, не как силуэт в толпе, а как личность с реакцией. Смех был лёгким, будто долгий выдох после жизни на задержке дыхания.

Так и началось.

—

С тех пор они были рядом. Не всегда близко. Иногда рассеянно. Иногда – ссорясь. Но рядом. И каждый раз, когда Элси спрашивала себя, почему именно Демитра, вспоминала ту самую фразу и ту самую искру в глазах. Она увидела во мне человека прежде, чем я сама в себя поверила.

Но рассказать ей про Тома... Это случилось далеко не сразу.

Это была осень. Первая настоящая. Та, что пахнет железом и дождями. Они пили чай на кухне, пока соседи спорили за спиной, а окна дышали холодом.

– Слушай, — начала Элси неуверенно, — у тебя было когда-нибудь такое, что кто-то давно-давно остался у тебя внутри, но ты не знаешь, жив ли он ещё в тебе?

Демитра прищурилась.

– Ты про чувство? Или про человека?

— Про человека, – сказала она тихо.

И тогда она впервые рассказала.

– Его звали Том, – Сказала Элси, глядя в кружку. — Мы были детьми. Мне было, наверное, восемь. Или девять. Я жила в приёмной семье какое-то время. Он был соседским мальчиком. Мы были не друзьями даже, а чем-то другим. Слов тогда не хватало, чтобы описать это. Это было как.. Как если бы ты знала, что в тебе живёт ещё одно сердце. Не твоё. Но оно бьётся рядом.

Демитра не перебивала.

— Он дал мне подвеску, – продолжила Элси. – Белую звезду с синими точками. Сказал, что найдёт меня, если я буду её носить. Но потом нас разлучили, как в плохом романе. И всё. Я не видела его с тех пор. Иногда чувствую, что он где-то рядом, но не знаю, помнит ли он меня вообще.

– Ты веришь в это? – мягко спросила подруга.

– Не знаю. Я несу это с собой как часть, которую нельзя выбросить. Не потому что она ценная, а потому что без неё я уже не буду собой.

После этого Демитра долго молчала, а потом сказала:

– Если он не помнит - значит, дурак. Но если даже он дурак – ты всё равно сильнее, потому что не забыла. И это не слабость. Это честь. Это значит, что ты настоящая.

Элси впервые тогда почувствовала тяжесть в груди – это не груз, это корни. Корни прошлого. Они могут царапать изнутри, но без них не прорастает ни одно дерево.

– Он был странный, — сказала она позже. – Не как все. Не злой, но будто раненый. Даже в детстве. Как будто он уже тогда знал что-то тяжелое, что не должен был знать.

— Ты любила его?

Элси ответила не сразу.

– Я не знала, что это такое. Но я знала, что с ним – легче дышать.

Демитра никогда больше не спрашивала. Не лезла с советами. Только иногда, в моменты тишины, касалась локтя, или смотрела дольше, чем обычно, – как бы говоря: я помню. Я рядом. Я не отступлю.

И это было важнее любых слов.

Потому что дружба – это не симметрия и не обещания. Это присутствие. Это та рука на спине, которую ты не видишь, но знаешь: если оступишься, она поймает.

Демитра здесь, с ней. С ней. Ради этого можно было дышать дальше.

Даже если звезда снова стала тяжёлой.