Агония 18+

Существует у нас одна очень странная традиция, которую я отказываюсь понимать и принимать. Когда человек умирает, перед захоронением его тело привозят к месту его учёбы или работы. Хорошо, если к месту, а не в него, хотя и так тоже случается. Говорят, так делают, чтобы сам покойный простился с местом, к которому привязан, а его знакомые простились с ним.

До недавнего времени для меня это оставалось далёкой традицией, никак меня не касающейся. Слышала, что так делают, но сама никогда свидетелем не была.

Говорят, поистине пугающие и травмирующие сцены стираются из памяти. Не знаю. Со мной произошло то, что я теперь никогда не забуду...   

В последний год учёбы в школе случилась трагедия: наши учителя, женатая пара, попали в смертельную аварию прямо по дороге в школу, не доехали всего пару километров. Многие из учеников столкнулись со смертью знакомых впервые, поэтому для всех это стало потрясением. Но у жизни были ещё свои сюрпризы...

На нашей классной руководительнице уже два дня не было лица. Вот и сейчас, бледная и поникшая, она стояла перед нами и собиралась с мыслями, глядя в окно. Затем сказала коротко:

— Сегодня похороны. Их подвезут к школе. Можете спуститься проститься.

Мы обменялись с одноклассниками недоумевающими взглядами. Один взгляд выражал недовольство, второй — озадаченность, третий — любопытство.

Я сомневалась, как правильнее будет поступить в этом случае. С одной стороны, присутствие на прощании было исключительно добровольным. Я могла просто пойти домой. Всё равно после занятий быть не должно, так как весь учительский состав отправится на кладбище. Свернула бы домой и отдохнула там. С другой стороны, казалось, стоило выйти и почтить память усопших. Покойная Анастасия Игоревна была замечательной доброй женщиной. Ей было немного за сорок, и она выделялась среди более возрастных коллег свежим взглядом на свой предмет, историю, и ласковым отношением к учащимся. Она преподавала у нас в пятом классе, и я ходила на её уроки с удовольствием...

Ещё было во мне нечто, что я стеснялась озвучить и признать для самой себя. Любопытство. Глупое, неправильное любопытство перед смертью. Что там, в гробах? Как они выглядят? Знаю теперь, что подобный интерес присущ многим, если не всем, людям, но мне до сих пор стыдно, что я испытываю его, когда другие переживают горе, когда предмет этого интереса — лишившиеся жизни люди.

И я пошла. Думала сначала постоять в сторонке, не подходить к гробам близко, но толпа стеснила меня прямо к катафалку.

Согнали местный оркестр. Преподавателей музыкальной школы, состоящих в нём, разбавляли подростки лет 13-16. Интересно, подозревали ли они, что будут играть похоронный марш однажды?

Тем не менее, они играли. Слаженно, будто репетировали не раз.

«Удивительно неправильно», — подумала я. — «То есть их буквально с пелёнок учили похоронному маршу...»

И вот вынесли два гроба. Я удивилась тому, насколько странно выглядят лица. Будто это не те учителя, которых я знала много лет, а восковые куклы. Носы острые, кожа натянутая...

— Страшные какие, — прошептала рядом со мной девочка на пару лет младше. Я закатила глаза и злобно поджала губы. Рядом стояли дети погибших, плакали, звали маму и папу, а она сдуру давала какие-то глупые комментарии.

Перевела взгляд на пятилетнюю дочку, одетую в чёрное платье с рюшами. Парадное, не похоронное. Тоже вряд ли кто думал, что пригодится оно для такого случая...

А потом...

Кто-то удивлённо вздохнул, а потом повисла тишина, все затаили дыхание от ужаса.

Щека покойного Анатолия Сергеевича дёрнулась.

«Предсмертные судороги?» — пронеслось у меня в голове. Глупая мысль: он когда умер-то! С чего бы ему быть в агонии?!

Потом щека дёрнулась вновь, за ней — плечо.

Меня окатило волной жара, за ней — волной холода. Привиделось? Но нет — все вокруг замерли, переглядывались между собой, и во взглядах читался одинаково неописуемый ужас.

А Анатолий Сергеевич тем временем весь задёргался, забился мелкой дрожью. Он приподнялся на 30 градусов, глаза его приоткрылись, но не было в них присущей живому человеку осмысленности. Застывший взгляд остекленевших глаз не сходил с одной точки, не фокусировался.

— Настя! Настя! — еле слышно прокряхтел он сквозь едва открывающийся рот.

Анатолий Сергеевич повернулся всем корпусом, насколько позволяли задеревеневшие мышцы. Глаза не двигались, шея — тоже, так что для того, чтобы найти взглядом жену, требовалось повернуться всем корпусом.

Казалось, до него дошло осознание произошедшего. Лицо его исказила гримаса боли, он схватился за сердце.

И с глухим стуком рухнул.

Какое-то время все стояли молча, не двигаясь, оцепеневшие в ужасе. Потом, словно мысленно сговорившись, принялись креститься.

Никто до сих пор не может объяснить случившееся. Анатолий Сергеевич не мог оставаться живым, потому что до этого проходило вскрытие...