Глава 8. Дикарь наконец-то заговорил

                                                                                                                         11 февраля 1774 года

И напрасно вы думаете, что меня не кормили. Кормили, как на убой! Вчера, между прочим, подали ростбиф. Чудо, а не ростбиф!Покажите мне этого повара - я его расцелую к ядрене фене, непременно расцелую. Потому что человек, умеющий так готовить блюда из мяса, заслуживает уважения, а то и поклонения. 

Проклятый Вильгельм никогда не кормил меня вкусной едой. 

Будь он проклят, гори он в аду навеки вечные, чтоб ему пусто было!

Зато теперь я знаю, что жрут аристократы. Мне показывали их раньше, этих аристократов. Вильгельм (этот усатый черт всех просит называть его Вилли) водил с ними шашни. 

Для меня все эти богатеи на одно лицо. 

Вот покажи мне потехи ради двух разных людей, например, господина Лодзя и господина Оффенбаха (эти двое тоже в друзьях у Вилли) - и я их не отличу. Вот ей-богу не отличу, к ядрене фене.

 Из всех друзей Вилли я отличал только адвокатишку, уж больно он был безобразен (оспой, что ли болел, пес его знает!) и князя. Какие-то чопорные скуластые морды, которые смотрят на всех остальных людей (читай - не аристократов), как на дерьмо собачье. Их глаза прищурены, словно они боятся, что увидят лишка, их губы поджаты, словно они боятся сказать что-то не то - до чего же отвратные и лицемерные людишки эти богатеи. Будь моя воля - я б подвешивал их всех кверху задницей на виселицах, и чтоб весь честной люд на них смотрел, задравши голову. 

Вот как я хочу. Только не будет такого. 

Аристократы - они сами всех вешают, ибо в их руках сила, в их руках власть. 

Знаете, я ненавижу Вилли. Я так сильно ненавижу Вилли, что мечтаю каждую ночь, чтобы он поскорее сдох. Чтобы он сдох в мучениях, страшных мучениях, кишками наружу. Я б его сам убил, если б мог. Я б ему выколол глаза, отрезал бы уши, зашил бы рот и выпустил бы кишки. Вот не вру, честное слово. Вот как я ненавижу Вилли, чтоб мне провалиться. 

Но вот за что я уважаю Вилли - не поверите, братцы! - а я немного так уважаю Вилли, хотя и ненавижу, конечно...Забыл. Черт.Ах, да, я уважаю Вилли. За то, что он сам смотрит на этих богатев, на этих всех швецов, лодзей, софийских и адлеров, как на дерьмо собачье. Зуб даю! Клянусь своей левой ногой...которой у меня нет. Они этого не понимают, кстати. А он ими управляет, как хочет. Как этими, знаете...на ниточках. Забыл слово. 

Вилли, конечно, негодяй, каких поискать. И врун. И усы у него эти дурацкие. Но - надо отдать ему должное! - он единственный во всем Флагманштадте делает то, что ему хочется. Он плюет с высокой колокольник не весь этот чертов Магический Совет, на всех этих гроссмейстеров-трехмейстеров, чтоб им неповадно было. 

Так вот, о чем бишь я? Опять забыл?Ах, да, кормили меня отменно. Этот граф Романов, который меня купил - с виду обычный богатей. Разряженный в пух и прах, напыщенный, как великосветский индюк. Такой в простоте ничего не скажет. Все у него "извольте", да "позвольте" - вот до чего любезный черт. 

Только барон Йозеф Адлер любезнее его - тот вообще весь сахарный. Слово говорит - как медом мажет.Барона бы я тоже подвесил за яйца, если б мог. Жаль, не могу.

Так. Я про Романова, кажется. Да. Граф Романов. Знатный черт, знатнее самого Князя. А еще у него есть дочь. У Романова, не у Князя. Сущее наказание, к ядрене фене. Вот посудите сами. Меня продали, как породистую борзую, держат в клетке, как дикого зверя - впечатляет, не правда ли? Мое никчемное существование сводится лишь ко сну, жратве и ненависти ко всему сущему. Причем если кормят меня графские слуги, то сон и ненависть я организовываю себе сам. Ужасно? Ужасно, господа. Не желаю никому оказаться на моем месте. 

И, чтобы сделать мое и без того отвратительное существование окончательно невыносимым, мироздание добавило ко всему графскую дочку. Видимо, чтобы окончательно доконать старину Себастьяна.

Она, эта егоза в черном платье, все пытается со мной заговорить. Заговорить, слышите вы? Видимо, мало ей отца-графа и прислуги, которая вьется вокруг нее, точно рой пчел. 

Чем я-то ей сдался, а? Потехи ради? Мол, смотрите, какой смешной уродливый калека - дай-ка я разузнаю, как у него дела? Тьфу на нее, тысячу раз тьфу! Нет проклятия хуже, чем болтливая баба. 

Вот ее, эту Викторию, я тоже ненавижу. Каждый раз, когда она приходит ко мне, я представляю, как сворачиваю ей шею. Знаете, мне аж легче становится, зуб даю! Я прямо слышу, как хрустят эти самые ... как их там... позвонки. И хруст этот для меня, что музыка. Слаще любой музыки. Слаще, чем симфония герра Труффа.

 Это я к чему, братцы. Это я к тому, что эта белобрысая графская девчонка опять явилась. Ну сил моих больше нету, вот ей-богу! Когда ж она от меня отстанет? 

 - Я всего лишь хочу сказать вам, мой молчаливый друг, что мой отец хороший человек, - воркующим голосом произнесла девчонка. - Я не знаю, что произошло, клянусь. Я не знаю, что изменилось в его сознании, но я верю, что все еще можно исправить. Я хочу, чтобы вы мне помогли. А взамен я помогу вам. 

Я зыркнул на нее так сердито, как смог - без толку.Девчонка была упряма, как гордый мотылище, летящий на огонь. И даже еще упрямей. 

 - Я вас разговорю, - сказала девчонка и зловеще так ухмыльнулась.

Ну и что ты там задумала?Разумеется, вслух я этого не сказал. Дурак я что ли?В ответ на мое молчание девчонка достала...угадайте, что? Книжку! Вот ей-богу, не вру. Книжку! 

- Чтоб вы не подумали ничего плохого, - произнесла девчонка, - и чтоб вы не подумали, что мой литературный вкус настолько чудовищен...в общем, эту книжку я стащила у служанки. Добрая Гера - очень милая девушка, и я ее по-своему люблю, но вкус у нее...Повторюсь, книжку я утащила у служанки. 

А мне то какое дело? Хоть у трижды служанки! 

Чегой-то она оправдывается, эта спесивая графская дочка? 

- Сентиментальный роман о любви двух влюбленных, - продекламировала Виктория. - Страшно? Погодите, господин Дикарь - я ведь даже не начала его читать! Называется "Аделаид и Ульрика".

Силы небесные, сделайте так, чтобы эта говорливая девчонка исчезла! Пожалуйста, а! Пусть разверзнется пол, пусть все это помещение рухнет в Преисподнюю, воняющую серой - пусть, а?! И пусть я рухну вместе с ней, к ядрене фене.

Черт. Боюсь, даже в аду эта белобрысая продолжит мило улыбаться и нести чепуху. И даже в аду я не сумею от нее убежать.Проклят, я решительно проклят! 

- ... Юный Аделаид грустил, глядя в лазурные небеса, о своей любимой, оставленной там, в дорогой ему сердцу деревне, там, где вечно светит солнце, и где поют птицы, и где раздается тоненький голосок его нежной Уль...

Как вы поняли, я много кого в этой жизни хотел прибить. В эту секунду мой список пополнился неким страдающим аделаидом, который распускал сопли на страницах переводного романа. 

И по-прежнему мне хотелось свернуть шею Виктории. Ведь сие деяние разом р\завершило бы все мои мучения.Впрочем, она бы и со свернутой шеей не замолчала. 

 - Его золотистые локоны развевались на ветру, а прекрасные глаза были подобны небу, которое...черт, я сама не могу это читать, подобны небу...Несчастный юноша был убит роком. Он чувствовал, как все прочитанные книги оставляли на его теле шрамы. Чудовищные шрамы.

Убивать, убивать, убивать, убивать, убивать!Но я молчал. Я стиснул зубы, подобно зверю, вырывающемуся из капкана. Знаете, зверь же может открызть себе лапу, только чтобы выбраться на свободу?Чтобы мне такое отгрызть, чтобы выбраться из цепких лапок этой девчонки?Я так скоро вообще без конечностей останусь! 

- Ладно, - произнесла белобрысая, - книга эта отвратительна, как и все, что читает моя Гера. Готовьтесь, мой молчаливый друг - сейчас в ход пойдет тяжелая артиллерия. Есть в этом мире только одна вещь, которая хуже, чем переводной любовный роман. Мой немецкий. Говорят, что он настолько ужасен, что черти в аду начинают копошиться сильнее, как только я произношу пару фраз на немецком. Итак. Алле варте ауф дас лихт...Ферхте... 

- Замолчи! - воскликнул я, не в силах терпеть ужасающее произношение. - Чтоб я ни слова от тебя не слышал на немецком! Твой немецкий хуже, чем...

 - О! - воскликнула белобрысая. - А черти-то и вправду зашевелились!

Мне стыдно это признать, господа. Очень стыдно. Чтоб мне провалиться на месте, как стыдно.Но эта говорливая белобрысая девчонка, чтоб ей пусто было, меня уела. Меня, старину Себастьяна. Взяла и уела. Но ее немецкий был и вправду чудовищен. 

 - Я до последнего думала, господин Дикарь, что вы немой, - сообщила девчонка. - Но вы разговариваете, и вполне внятно. Что ж, предлагаю вернуться к тому моменту, когда я вас увидела впервые, забыть про все остальное, и снова познакомиться. Меня зовут Виктория.

Сказавши это, девчонка протянула мне свою лапку через прутья. Сама любезность, к ядрене фене!

 - Себастьян, - ответил я нехотя, но лапку пожал. - Скажи мне, кто тебя учил немецкому, а? Твое произношение хуже, чем у прачки! 

- Господин Кауфман, мой гувернер, - ответила девчонка, поспешив убрать руку. 

 - Этого господина Кауфмана надо выбросить на помойку. Твое произношение настолько ужасно, что я почувствовал боль. Чудовищную боль. А это дорогого стоит, юная леди. Взгляни на меня - судя по тому, что у меня не все ноги и глаза на месте, кто-то, а я знаю, что такое боль. 

Вместо ответа юная чертовка изобразила нечто похожее на реверанс. А потом улыбнулась. Хитро так улыбнулась.О, что это была за улыбка! Мне захотелось нарисовать эту улыбку, поместить ее в рамочку и повесить на стенку. И, если мне и впрямь захочется убивать, вооружиться не оружием, а этой вот улыбочкой.Уверяю - эффекта от нее будет больше, чем от самого заправского мушкета. 

 - И еще, - вспомнил я. - В том переводном романе, что ты мне читала...Там было сказано...Как же..."Книги оставляли на теле юноши чудовищные шрамы..." Это что за книги такие были, что они шрамы на теле оставляли? 

- Не знаю, - усмехнулась девчонка. - На меня как-то с верхней полки Библия упала. Рассекла мне лоб острым углом. Может, автор имел в виду нечто подобное?

Ха-ха, к ядрене фене! 

- Я рада, что вы наконец-то заговорили, - внезапно посерьезнев, сказала девчонка. 

- Теперь ты от меня никогда не отстанешь? - безо всякой надежды спросил я. 

 - Все зависит от того, поможете вы мне, или нет, - загадочно ответила хитрая девчонка. - Да не переживайте, ухожу я!

А? Я молчал вроде бы.

 - Я не знаю, кто вы, господин Себастьян, - важно произнесла Вероника. - Я не знаю, какая цепочка жизненных обстоятельств привела вас в этот дом, и заточила в клетку с железными прутьями. Возможно, вы людоед, и...опасны для всех. Возможно, вы всего лишь несчастный уродливый безумец, которого можно только пожалеть. Я не знаю этого наперед. В этом доме уже есть безумец, так что вы будете вторым. Но я скажу вам вот что. Если вы захотите рассказать о чем то важном, если вы захотите, чтобы вам поверили...Если вы захотите на свободу...Единственный человек, который сможет вам помочь - я. Хочу, чтобы вы запомнили это. Я еще вернусь. 

И с этими словами она поспешила ретироваться, шурша юбками. И свечу с собой унесла. Знаете, мне не меньше прежнего, а может, и более, хотелось свернуть ей шею. Но надо отдать ей должное - она чертовски умна для своих шестнадцати лет. Чтоб мне на месте провалиться.