6. ИДЕОТЫ И ПСЕВДОАЛАИ (ч.6)

***

Кое-как добравшись домой, Аниаллу не стала будить Анара. Она хотела сама распутать этот странный клубок интриг. Но для этого ей отчаянно не хватало информации.

Алу проскользнула в комнатушку рядом с ванной, где совсем недавно готовилась к своей вылазке, и уселась за туалетный столик, над которым мягко сияло старинное зеркало. Обычно оно служило сианай для личных разговоров – таких, какие не должна была подслушать даже вездесущая Шада.

Аниаллу положила ладонь на простую деревянную раму. Зеркало помутнело, потом вспыхнуло зеленоватым огнём, он медленно угас, и перед Алу возникло изображение роскошно обставленной комнаты – комнаты Диреллеи ил Лейтан, второго ректора Школы Ар-Диреллейт.

Диреллея появилась в зеркале буквально через минуту, выйдя из-за высокой ширмы, отделяющей спальную часть комнаты от домашнего кабинета. Она радостно улыбалась Аниаллу, на ходу шнуруя корсаж зелёного шёлкового платья. Опустившись на стул, она оперлась на столешницу острым локтем и положила подбородок на искрящиеся драгоценными кольцами пальцы.

– Аниаллу, дорогая моя, давненько мы тебя не видели! А ты всё хорошеешь! – отметила она.

Алу залюбовалась этой цветущей, уверенной в себе волшебницей, как художник любуется своей уже законченной картиной. Диреллея, в некотором роде, и вправду была её произведением: во многом благодаря вмешательству сианай она стала такой, как сейчас.

– Беру пример с тебя, – вернула комплимент Аниаллу.

– Ну, если при такой занятости ты всё-таки успеваешь иногда бросить взгляд на старую подругу... – саркастически протянула эльфийка. – Хотя, вижу, ты и на этот раз связалась со мной по какому-то делу.

– Да, Дире. У тебя училась одна девушка, Ланрисса. Ты должна её помнить: она переводилась от вас к Агадару, давно, правда – лет триста назад, но я знаю, что переводы у вас редкость. Мне нужно узнать о ней всё, что известно тебе, потому... – начала было она, но Диреллея остановила её.

– Ты просишь, и этого вполне достаточно. Да, я хорошо помню её. Она была одной из лучших моих учениц. Талантливая, усидчивая, дотошная и, что особенно ценно, она развивала свои способности, дабы применить их во благо другим. Редкое стремление в наше время. Она походила на меня саму в юности... Только глупышку-Диреллею жизнь заставила одуматься, а Ланрисса и сейчас, полагаю, безнадёжная идеалистка. Из тех, у кого палкой не вышибешь романтический бред из головы, кто ради принципов может пожертвовать и собой, и близкими, – неприязненно сжала губы Диреллея.

– Ты хорошо её знала, – осторожно заметила Аниаллу, никак не ожидавшая такой реакции.

– Да... Мы с Мей, нашей танайкой, частенько обсуждали её пламенные речи на семинарах. С существами подобного сорта мне трудно находиться рядом – вечно чувствую себя какой-то... запятнанной. Зато они, даже утопив целые народы в крови, умудряются оставаться чистенькими. Такая нежная, невинная...

– Такое ароматное, наливное яблочко, – вставил новый голос, глубокий, бархатистый.

На плечо Диреллеи легла полная рука Канирали ан Фейм, и хищное выражение лица эльфийки сразу же смягчилось. Леди ан Фейм на всех действовала успокаивающе. Она села на табурет рядом с Диреллеей, подобрав бархатное, такое же зелёное, как у подруги, платье.

– Но мы-то с Дире опытные садовницы. Мы чувствуем, у какого яблочка опасный червячок внутри. Ты сказала, Ланрисса похожа на тебя, – посмотрела она на Диреллею, – а мне эта девочка напоминала моего покойного мужа. Он тоже имел добрые намерения и достаточно воли, смелости и ума, чтобы их осуществить, но... но был так же слепо верен своим идеалам... во имя которых мы все и погибли бы, если бы Аласаис не послала нам тебя, Аниаллу, – вздохнула она, прижав ладонь к сердцу.

Три женщины замерли, пристально глядя друг на друга. Всем им сейчас вспомнилось то далёкое прошлое, когда в доме леди ан Фейм впервые появилась сианай Аниаллу со своей тогдашней компаньонкой – лиэркой Диреллеей.

История Канирали ан Фейм

Сидя в устланном мягчайшей травой овраге, словно в чудесной ванне из аромата цветов и солнечного света, Алу наблюдала за спором между двумя подругами, которые никак не могли сойтись на том, какими правами должны обладать существа вообще и женщины в частности.

Диреллея, которой совсем недавно с оружием в руках пришлось отстаивать своё право самой решать, что считать добром и злом, с дрожащими губами и полубезумным взглядом фанатички вещала о важности свободы выбора.

– Если бы я слушала моих родителей, то была бы сейчас по уши в крови! Моя дорогая сестра, любимица семьи, сожгла горничную только за то, что увидела на оконном стекле жирный отпечаток пальца. Понимаешь? И её за это похвалили. Ведь недосмотр служанки помешал благословенному свету беспрепятственно втекать в нашу комнату. Мне следовало стать такой? Думать так, как она? Как они – мои родители? Чтобы ты и твои дети были сейчас для меня не более чем грязными животными, которым дозволено застить свет только по большой милости?

– Не все родители учат дочерей таким ужасным вещам. Далеко не все, – возражала ей Канирали.

– У нас таких «не всех» – целая страна. Пресветлый Лиддариан, ярчайший отблеск Элаана.

– Прости, но мне трудно поверить в это. Про нас, хелротов, тоже говорят, что мы воспеваем насилие, презираем слабых, не умеем любить и сопереживать. Но это не так. Мой отец никогда не поднимал на меня руку, а муж даже не повышал голос. Да, наши дети учатся сражаться, мы растим их в строгости и послушании, но мы вовсе не хотим сделать их безжалостными. Просто они должны уметь постоять за себя и защитить ценности своего народа.

– Ага, перевешав волшебников, например, – процедила Диреллея.

Разомлевшая сианай старалась не терять бдительности: с лиэрки вполне могло статься вцепиться оппонентке в роскошные кудри. Она ещё не до конца оправилась после побега из Лиддариана, и потому Аниаллу не отпускала её от себя, хотя и получила уже другое задание – устроить судьбу Канирали ан Фейм. Канирали – матери троих прекрасных сыновей и любящей супруги члена Совета Хелраада, Канирали – женщины с незаурядным магическим даром, способной изменить жизнь множества существ...

Рядом со статной, холёной леди ан Фейм, державшейся с величавой скромностью королевы, посещающей больницу для душевнобольных, тощая встрёпанная Диреллея выглядела откровенно жалко. Все её доводы тускнели перед спокойной уверенностью Канирали.

И всё же, именно тогда леди ан Фейм впервые задумалась о том, правильно ли она поступает, подавляя свой дар чародейки? Задумалась и тут же с отвращением отринула эти неподобающие для порядочной женщины мысли. Хелраадские леди властвуют лишь в стенах своего дома (с милостивого соизволения супругов, разумеется) и даже не помышляют ни о каком мерзком колдовстве. Любая ворожба, если только она не осуществляется по личному благословению Хеллина – это грех в глазах общества. Грех этот ложится на всю семью, а совершивший его достоин самой суровой кары.

Такой карой показалось Канирали ан Фейм страшное известие, которое, буквально скатившись по скользкой траве в лощину, принёс младший из её сыновей.

Дело в том, что его отец вместе с другими государственными мужами уже давно замыслили невиданное: выступить против очередного захватнического похода. В то время в Хелрааде было, как никогда, велико влияние элиданской культуры, многие хелроты, особенно знатного рода, не только переняли у жителей города Серебряных Крыльев манеру одеваться и вести себя в обществе, но и усвоили некоторые свойственные тем понятия о чести. А высокоморальные элиданцы испокон веков видели мало доблести в том, чтобы без причины, без объявления войны вторгнуться в чужие земли, убить их защитников и разграбить города.

Вдобавок для создания эффекта внезапности Хеллин не брезговал прибегать к услугам придворных чародеев, перемещавших его войска, куда ему вздумается, что было омерзительно для самих хелраадцев, без оглядки на воззрения других народов.

Канирали не знала подробностей дела, только самую его суть, но и этого ей было достаточно, чтобы восхищаться смелостью и благородством своего супруга.

Хеллин явно не разделял её восторга. Просочились сведения, что он отдал приказ арестовать «бунтовщиков» сразу же по окончании суточного Совета, куда все они были приглашены, то есть уже завтра утром.

Сын, стараясь сохранять спокойствие, сообщил ей и то, что семьи и окружение союзников её мужа в панике, они не знают, что им делать в ожидании неминуемой кары, которая, безусловно, превзойдёт всё, что только можно вообразить.

Леди ан Фейм побледнела, но сознания не лишилась и в истерику не ударилась. Она была готова к трудностям, к тому, что ей придётся разделить судьбу любимого. Канирали боготворила мужа. Она не могла помочь ему самому, но неожиданно ощутила, что обязана попытаться спасти его дело и более того – что она в силах сделать это. Внезапно заговорившая в ней «гордыня» толкнула Канирали на ещё один «страшный» шаг: услышав, что союзники мужа деморализованы и готовятся безропотно пойти на казнь, она вспомнила, что рядом с ней сидит ни больше ни меньше как Тень Аласаис, сианай, способная, по слухам, воодушевить кого угодно и на что угодно. Канирали бросилась к Аниаллу, умоляя её помочь, и даже не задумалась о том, какие «мерзостные» методы изберёт эта «коварная кошка», дабы осуществить её желание. С этого, по мнению её супруга, и началось падение леди Канирали...

Следующая ночь стала для Канирали настоящим кошмаром: за считанные часы ей пришлось организовать массовое бегство из Хелраада. Оставаться было нельзя никому – ни семьям, ни подчинённым попавших в немилость. Вытащить же со злополучного Совета самих «повстанцев» оказалось невозможно.

Аниаллу думала потом, что, если бы первым, кого она пришла «поднимать на подвиг», не оказался некто Каисс Ларморанн, талантливый полководец (с тщательно скрываемыми эморийскими корнями), и если бы сама Канирали не проявила себя отличным лидером – она бы ни за что не справилась. Ситуация осложнялась ещё и тем, что Алу не могла рассчитывать на помощь извне: официально Бриаэллар не имел никакого отношения к событиям в Хелрааде. Более того, и самой Аниаллу не было позволено прибегать ко многим доступным ей средствам. Но как без могущественной магии можно было вывести несколько тысяч людей из города и доставить в безопасное место?..

Конечная точка похода – ничейные земли Междуречья, лежащие за Огненной рекой – была выбрана ещё лордом ан Феймом для своих союзников на тот случай, если Хеллин повелит изгнать их из Хелраада. Канирали настаивала, чтобы они отправились именно туда, и многие поддержали её.

Выход помог найти всё тот же Каисс. Будучи нечистокровным человеком, он постоянно опасался разоблачения и посему обзавёлся порталом, ведущим за пределы Хелраада. Этот портал и спас жизни беглецам, отправив их в окрестности города Эртни (Аниаллу до сих пор с улыбкой вспоминала, каких трудов ей стоило уговорить настроенных против волшебства людей воспользоваться этой магической дверью). В этот момент Канирали сделала второй шаг к «падению»: когда у Диреллеи, Каисса и его брата перестало хватать сил, чтобы удерживать портал открытым, она, уже успев вдоволь наслушаться от Аниаллу о её «зарытом магическом таланте», скрепя сердце, предложила им свою помощь. В результате все, кто хотел покинуть Хелраад, благополучно его покинули.

А потом они шли... шли... и шли. Лишь несколько семей, имеющих близкую родню в Эртни, решили в нём обосноваться, остальные же не пожелали подвергать обитателей городка опасности. Второй портал привёл их в деревню Кривозубую возле Змеиного Глаза, дальше идти предстояло пешком – через Пустынные луга и Огненную пустыню, в обход эльфийской части Великого леса.

Тяготы пути, постоянный страх, чувство ответственности за судьбы доверившихся ей существ, заставили Канирали забыть об условностях. Её великодушие, самоотверженность и смелость приводили в восхищение всех, кто находился рядом с этой, первой в хелраадской истории, женщиной-командиром. Люди простили ей даже колдовство. Первое время Канирали была лишь их духовным лидером, символом идеи, которую она продолжала воплощать в жизнь вслед за своим мужем, но вскоре леди ан Фейм показалось мало лишь воодушевлять и помогать. Магический дар, который она впервые разрешила себе выпустить на волю, удерживая портал, преобразил её. Восхитительная волна волшебства и свободы захлестнула Канирали, смыв всё наносное. И всё же она наверняка подавила бы в себе эти чувства, если бы не оказалось, что без её магии беглецам не выжить. Так, тайное, «грешное» желание леди ан Фейм совпало с требованием обстоятельств. И она уступила им, правда, поклявшись себе забыть всё, чему научится у Диреллеи и Аниаллу, как только в этих навыках отпадёт острая надобность.

Канирали быстро впитывала знания, находила время тренироваться, несмотря на всю тяжесть дороги, и хорошела с каждым днём от сознания, что ей можно, и даже нужно, заниматься тем, что ей так нравится, а не убивать это в себе. Она похудела, к ней вернулась девичья грация, Канирали стала зачёсывать волосы наверх, самым бесстыжим образом – на людях! – открывая уши, а также осмеливалась спорить со своими спутниками о вещах, которых хелраадской женщине и знать-то не следует.

Она была счастлива. Не тем тихим, скромным счастьем, которое дарила ей семейная жизнь, а неведомым доселе – бурным, окрыляющим. Казалось, ей принадлежит весь мир. Незаметно дело спасения беглецов перестало быть для Канирали делом мужа. Оно стало её делом.

Мало что понимая в военном искусстве и походной жизни, Канирали во всём полагалась на советы окружавших её мужчин. Она не стеснялась задавать вопросы, была благодарна за любую помощь, но тем не менее всё время чувствовала: значительная часть отряда с затаённым нетерпением ожидала, что она вот-вот возгордится и покажет, как вслух предполагали не самые деликатные из её спутников, «своё бабское нутро» во всей красе. Канирали нравилось разубеждать их, но не словами, а делом. Она хваталась за всё: от наведения переправы (валка деревьев для которой задержала бы людей на несколько часов, а то и дней) и призывания дождя, до изобретения всяческих игрушек-погремушек для детей, измученных переходом.

Поначалу с неохотой помогавшая ей в этом юная Диреллея не понравилась Канирали своей демонстративной неряшливостью, грубостью и несдержанностью. Но время шло, Канирали лучше узнавала её. Она услышала историю Диреллеи без купюр и поняла, что вызывающие манеры новой знакомой – лишь протест против того сияющего ужаса, которым была вся её прежняя жизнь. Конечно, леди ан Фейм не могла одобрить того способа, каким воспользовалась эта несчастная, чтобы обрести свободу, но в её глазах Диреллея из склочницы превратилась в одинокую, обделённую любовью и несправедливо обиженную девочку, которой волею злого случая пришлось пройти через ужасные испытания. Уже зная, что Диреллея была её ровесницей, Канирали заботилась о ней с истинно материнской нежностью.

И Диреллея оттаяла. Душа её стала успокаиваться, к ней вернулась доброта, способность сострадать людям в их повседневных горестях и интересоваться чем-то не связанным с охватившими её лихорадочными идеями (хотя она и не забыла о них). Постепенно покровительственная привязанность к ней Канирали стала уступать настоящему дружескому чувству, и Диреллея не замедлила ответить взаимностью...