I. МАГИЧЕСКИЙ ТЕХНИКУМ 1

Огонь.

Не свет, а именно огонь. Кроваво-багровый, яростный. Он был первым, что врезалось в сознание, прежде чем слух пронзили душераздирающие вопли. Не крики, а предсмертные хрипы людей, мечущихся в панике, бегущих в никуда, от непостижимого ужаса.

Весь этот скудный, вечно пасмурный и до боли привычный Лондон пылал, как гигантский погребальный костёр. Небо, обычно затянутое серой дымкой, сейчас было чёрным от копоти и багровым от зарева, поглотившего город. Воздух превратился в едкую, плотную субстанцию. Каждый вдох обжигал лёгкие, выедал слизистую, оставляя во рту вкус пепла и горечи медной крови. Дышать было все равно что глотать битое стекло — оно царапало, рвало гортань изнутри, вызывая приступы нечеловеческого кашля, который выворачивал душу наизнанку.

Что-то огромное, ослепительно сверкающее, словно падший ангел, с оглушительным металлическим скрежетом врезалось в крышу ближайшего автомобиля, превратив его в груду спрессованного, дымящегося лома. Но оно не сверкало — оно горело. Ярким, почти живым пламенем пожирались белоснежные, некогда божественные крылья. Огонь пожирал их с сладострастной, мерзкой жадностью, и от этого зрелища подкатывала тошнота и первобытный, животный страх.

Запрокинув голову, девчонка попыталась вглядеться в клубящееся над головами мрачное облако дыма. Сквозь пелену слёз и пепла девчонке едва удалось поймать фокус, и от открывшейся картины кровь застыла в жилах. В кровавом свете луны, окрашенной в багровые тона этой ночи, в воздухе метались человеческие фигуры с роскошными крыльями... — да, вы не ослышались, крылья — и сражались друг с другом с немыслимой жестокостью. Их крики не были похожи на человеческую речь — это было древнее, хриплое наречие ада, полное ненависти и скрежета.

Подавив подступивший парализующий ужас, рыжеволосая инстинктивно рванула с места, заставляя онемевшие ноги нести её прочь от этого кошмара. Она бежала, спотыкаясь о обломки, мимо рушащихся стеклянных небоскрёбов, чьи стены осыпались дождём осколков, блестящих, как слезы гиганта, и разбивающихся о асфальт на миллионы смертоносных осколков.

Что это? Начало Апокалипсиса? Или его конец?

Мысли путались, ноги подкашивались, но она бежала, не оглядываясь, не думая, движимая лишь слепым инстинктом выживания. И, как полагается в самом отчаянном кошмаре, путь преградило препятствие.

Сначала в асфальте возникла тонкая, едва заметная трещина. Но через мгновение она с мерзким, сухим хрустом разрослась, разверзлась, превратившись в зияющую рану на теле города. Из глубины этой пропасти потянуло смрадом серы и тления, и земля под ногами начала осыпаться в самое пекло.

Оглушительный взрыв разорвал пространство. Невидимая сила швырнула её, как тряпичную куклу, на двадцать метров назад. Где-то рядом взорвалась машина, и на мгновение мир поглотила абсолютная, звенящая тишина. В ушах стоял пронзительный, сводящий с ума звон, заглушающий всё. Она не слышала ни воплей, ни грохота — только бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках похоронным барабанным боем.

Руки были стёрты в кровавое месиво, смешивающееся с грязью и пеплом. Повсюду на тротуаре зияли лужи алой, почти чёрной в этом свете, крови. Не лужи — уже целые озера. Чуть поодаль валялись трупы, обугленные до костей, застывшие в немых гримасах агонии.

А над этим адским пейзажем парящие фигуры, похожие на падших ангелов и восставших демонов, продолжали свою вечную битву, отстаивая своё место в этом мире, который уже перестал быть миром.

Мышцы ног свела судорога, из них ушли все силы. Подняться не было возможности. Она сидела на коленях посреди мостовой, словно пригвождённая, и безумно озиралась по сторонам, слезы оставляли грязные борозды на щеках. Она не верила. Отказывалась верить.

И тут её взгляд уловил движение. Пламя, пожиравшее город, было живым. Оно не просто ползло — оно струилось по улице, как хищный змей, выискивая добычу. И оно двигалось прямо к ней. Оно смотрело на неё, манило в свои испепеляющие объятия, шептало беззвучные обещания конца всей боли. Девушка отползала, закусив губу до крови, всем существом отказываясь принять эту жуткую ласку.

В этот миг мимо, с оглушительным топотом, пронёсся целый табун. Лошади ли это были? Их шеи сдавлены раскалёнными докрасна цепями, впивавшимися в плоть. Глаза пылали неистовой, инфернальной яростью, а гривы и хвосты были сплетены из живого огня, рассеивая искры копытами, выбивающими из камня снопы адского пламени.

— Н-Найтмары... — прохрипела она, с трудом сглотнув ком отчаяния в горле. Осознание было страшнее самой смерти. — Это сон. Кошмар. Просто сон! — Она изо всех сил ударила себя кулаком по виску, начала грубо, до синяков и ссадин, щипать кожу на руках, пытаясь проснуться. Молочную кожу быстро покрывали багровые и синие пятна, но кошмар не рассеивался. Он был слишком реален. Слишком плотно пах кровью и пеплом.

Вы правда думаете, что на этом всё закончилось?

Голос, прозвучавший у неё в голове, был ледяным и чужим. Не её собственной мыслью, а нашёптыванием самой тьмы. Рыжеволосая оцепенела. И в этот миг за спиной раздался вой. Не звук, а физическое ощущение — вибрация, выворачивающая внутренности наизнанку, леденящий душу вопль из самой преисподней.

Оборачиваться не хотелось. Инстинкт кричал, что увиденное навсегда сожжёт остатки рассудка. Но шёпот того самого любопытства, что рождается на краю пропасти, заставил повернуть голову. И она тут же пожалела.

Позади, залитая багровым светом горящего неба, высилась тварь. Волкоподобная, но чудовищно искажённая, будто слепленная из теней и ломаных костей. Её размеры бросали вызов законам физики и всем представлениям о природе. Это не был оборотень — она знала их виды. Это было нечто древнее, холодное и абсолютно бесчеловечное.

С длинных, похожих на обсидиановые кинжалы клыков, медленно, почти церемонно, стекала густая алая кровь. Она не просто падала — она глухо шлёпала о потрескавшийся асфальт, заполняя трещины, и те начинали дымиться, словно эта кровь была разъедающей кислотой или жидким огнём.

— Пожалуйста... только не это... — её собственный голос прозвучал как жалкий писк, затерянный в адской симфонии разрушения.

Мышцы твари вдруг напряглись, сгруппировались для смертельного прыжка. И это движение, это едва заметное изменение в позе монстра, стало для рыжей последним сигналом к действию. Разум твердил, что бежать бесполезно, что скорость этого существа не оставляет шансов. Но инстинкт самосохранения, слепой и яростный, выбросил её с места.

Девчонка рванула прочь, а чудовище ринулось вслед. Жертва, затравленная лань, метнулась к убитой пожарной машине, искалеченной и бесполезной. В следующее мгновение тень накрыла её — волк в прыжке оказался прямо над головой, заслонив собой кровавое небо.

Отчаянный рефлекс заставил её руку схватиться за валявшиеся гидравлические кусачки. Слепой, отчаянный взмах — и металл с глухим стуком встретился с волчьей мордой.

Хах, думаете, её это спасёт?

Тот же ледяной голос в голове усмехнулся. И в этот миг земля ушла из-под ног. Не просто обвалилась — разверзлась, поглощая. Крик застрял в горле, задавленный невесомостью падения. Она провалилась. Сквозь асфальт, сквозь пласты грунта — в абсолютную, бездонную тьму.

И тогда пламя нашло её. Не обжигающее, а обволакивающее, словно саван из жидкого огня. Оно окутало её сбившееся с дыхания тельце псевдо-заботой, от которой стыла кровь в жилах. От него веяло не теплом — вселенским холодом пустоты. И в нем плескались чувства, куда более чудовищные, чем боль: древняя, безразмерная ненависть. Гнетущее, абсолютное отчаяние. И тихая, ласковая жажда полного уничтожения.

Вечер того же дня. Двадцать девятое августа. Воскресенье.

Ветер выл за окном, как потерянная душа, гнул деревья до хруста суставов, а они скрипели в ответ — жалобно, покорно.

Но луна...

Она царила в ночи — холодная, ослепительная, безразличная. Такая яркая, что звёзды казались лишь бледной россыпью пыли у её ног. Шелест листьев, сухих и прозрачных, как пергамент, нашёптывал что-то убаюкивающее. Но Адди не верила этому обману.

Осень всегда приходила как вор — украдкой вытесняя лето, крадя тепло, подменяя его своими пёстрыми, но обманчиво-тёплыми красками. Она обещала вдохновение, уют, аромат кофе на промозглом рассвете...

Но сегодня обещания не работали.

Вечер был испорчен. Нет — весь день.

С самого утра Адди Уэйнхарт не отпускало стойкое, навязчивое ощущение — будто в самой её сути что-то треснуло, съехало с фундамента и больше не встанет на место. Не мир вокруг изменился — сломалась она сама. Всё из-за того кошмара... Того сна, что был куда реальнее яви. Сна, в котором Лондон пожирало багровое пламя, а в клубящемся дыму сходились в схватке крылатые тени, и их крики были похожи на скрежет разрываемого металла. Где огонь не просто жёг — он говорил. Его шёпот обжигал изнутри, оставляя в памяти не образ, а шрам.

Теперь тревога пустила в ней корни — не как заноза, а как живой, шевелящийся паразит под кожей, как обломок ледяного стекла, вонзившийся между рёбер и не дававший вздохнуть полной грудью.

И что-то первобытное, глубинное, лишённое всякой логики, нашёптывало: это не конец.Это — точка отсчёта. Начало всего самого страшного.

«Ладно, просто перестань уже думать об этом, — бессмысленно приказала она себе, сжимая виски пальцами. — Прекрати».

В тусклом свете одинокой лампы, отбрасывающей дрожащие тени на стены, рыжеволосая девчонка развалилась на кровати у окна, уткнувшись в скетчбук. Linkin Park гремел в наушниках, но даже Честер Беннингтон не мог заглушить тревогу, въевшуюся под кожу.

Карандаш скользил по бумаге — резко, нервно. Из хаоса штрихов проступали они: существа из сна, где Лондон горел, а небо разрывали крылатые тени.

За окном ворон — чёрный, как сама ночь, — следил за ней не моргая. Его клюв чуть шевелился, будто он что-то говорил, но звук тонул в музыке.

Карандаш ломался.

Она точила его канцелярским ножом, и тонкие пальцы, испачканные графитом, дрожали.

Ты не просто так это видишь, — будто шептал ворон.

Но девушка делала вид, что не замечает.

Адди Уэйнхарт. Шестнадцать лет. Девушка будто собрана из нервов и тревог. Её лицо — странная смесь: лисьей, вечно настороженной хитроватости во взгляде и детской, веснушчатой беззащитности, которая теперь казалась лишь маской. Губы до крови исцарапаны зубами, а между сведённых бровей залегла постоянная складка — печать недоверия ко всему миру и к самой себе.Дверь с тихим, затяжным скрипом, словно вздохом самой древесины, впустила в комнату не только мать, но и тяжёлый, удушливый шлейф её духов — дешёвых, с приторной, навязчивой нотой жасмина, смешанной с чем-то химическим и сладким, напоминающим запах тления.

— Адди, ты опять в этих своих наушниках? Может, уже хватит тупеющей музыкой мозги забивать?! — голос Рамии Уэйнхарт врезался в тишину комнаты, похожий на скрежет ржавого ножа по стеклу.

Девчонка медленно, с преувеличенной театральностью, сняла наушники. Движение было таким же болезненным, как отрывание засохшего пластыря от незажившей раны. Резкий гитарный рифф на секунду вырвался наружу и тут же угас.

— В чём дело? — голос прозвучал ровно, почти плоским, но в белом от напряжения кулаке карандаш с тихим хрустом треснул пополам. — Джо в очередной раз унюхал какую-то мелочь, за которую мне стоит получить по зубам?

Мать замерла в дверном проёме — изящная, гибкая, как змея, замершая перед молниеносным броском. Рыжие волосы, собранные в тугой, идеальный пучок, не оставляли и намёка на мягкость. Её зелёно-серые глаза, холодные и непроницаемые, как вода в заболоченной топи, скользнули по дочери.

Они были поразительно похожи. Слишком. Одни и те же острые скулы, тот же разрез глаз, тот же ядовитый изгиб губ. Но если взгляд Рамии обжигал ледяным презрением, то взгляд Адди был другим — он резал, как отточенное лезвие, колол, как осколок. И эти глаза... глубокого, почти чёрного карего цвета, словно две бездонные пропасти. Чужие глаза в этом семействе светловолосых и светлоглазых Уэйнхартов. Вечно немой укор и неразгаданная тайна.

— Твой дядя Джо желает с тобой кое о чём поговорить, — губы Рамии растянулись в сладкой, ядовитой улыбке, от которой по коже побежали мурашки. Это было в тысячу раз страшнее любого крика. — Тебе, конечно же, следует спуститься. Новость, возможно, тебя... порадует.

«Порадовать меня сможет лишь известие о том, что Джо Уэйнхарт медленно и мучительно скончался, мама. Вот тогда-то я по-настоящему буду ликовать», — пронеслось в голове чёрной, едкой мыслью. Но лицо осталось каменной маской, губы не дрогнули.

Адди поднялась с кровати. Скетчбук остался лежать открытым. На странице, под светом тусклой лампы, был дорисован ворон. Его перья казались живыми, а блестящие глаза-бусины, выполненные с особой тщательностью, словно бы пристально и без моргания следили за Рамией, провожая её тяжёлым, знающим взглядом.

Уголок губ Адди дёрнулся в едва заметной ухмылке — направленной не в сторону дяди, а внутрь себя, навстречу собственным мыслям, ядовитым и отточенным, как лезвие канцелярского ножа, всегда лежащее у неё под рукой.

«Как всегда строит из себя хрен знает кого. Мне уже готовиться к очередной порции «воспитания»?» — мысль пронеслась вихрем, пока она оценивающе смотрела на дядю.

Джо Уэйнхарт восседал в своём кресле, словно король на троне из костей и лжи. Его толстые пальцы с такой силой впились в подлокотники, что обивка трещала, будто он душил невидимого, но давно ненавистного врага.

— Сядь. — Его голос прозвучал не как приглашение, а как удар топора по плахе.

Адди плюхнулась на диван с преувеличенной небрежностью, всем видом показывая: «Твои приказы для меня — просто пустой шум, дядя».

«Неужто за несколько дней до начала учёбы решил уму-разуму научить? Дядька, не томи, у меня и так голова трещит по швам».

— Отныне ты будешь учиться в Магическом техникуме имени Блэйка Коллинза.

В комнате повисла гробовая тишина. А потом — взрыв.

— Ой, простите, я должна была посмеяться? — её голос прозвучал звеняще-резко, как осколки разбитого стекла, рассыпающиеся по полу.

Но Джо не дрогнул. Не моргнул. Он был монолитом. Не зря его ненавидел даже собственный сын.

— Ты попадаешь на четвёртый курс, — произнёс мужчина это ровно, монотонно, будто зачитывал смертный приговор. — Так мне поведал директор.

«Что за бред?!» — в висках застучал набат, кровь ударила в голову.

— Шутка затянулась. Я, пожалуй, пойду, — она вскочила, пританцовывая на грани откровенной дерзости, но...

— Сядь! — Удар его кулака по столу был подобен выстрелу. Массивная дубовая столешница содрогнулась. Кофейная чашка подпрыгнула, ложки жалобно звякнули.

Адди медленно, будто против своей воли, опустилась обратно, театрально разведя руки в стороны:

— Ла-а-адно.

Но внутри всё закипало и бурлило ядовитой лавой. Эта новость не обрадовала, а обожгла, как раскалённое железо. Три года назад она бы со слезами счастья на глазах бегала по дому. Но сейчас...

Гостиная внезапно съёжилась, стены будто сдвинулись. Воздух стал густым, тяжёлым, как смола, затрудняя дыхание.

— Ты прекрасно знаешь, почему я не позволил тебе туда поступить тогда, — Джо даже не удостоил её взглядом. Его пальцы побелели, с такой силой он впился в подлокотники, будто пытался удержать себя от того, чтобы просто встать и задушить её. — И я по сей день не одобряю этот цирк. Но у меня... нет выбора. Ты — маг. Тебе нужен диплом. Желательно, престижного заведения.

«Маг» — это слово обожгло, как плевок в лицо. Клеймо. Приговор.

— Изучение тёмной магии — не всегда зло, — выдохнула Адди, чувствуя, как ярость пульсирует в висках горячими волнами. — Я не вижу в этом ничего постыдного. Это знание. Сила.

Джо вскочил с кресла одним резким движением. Его тень накрыла её целиком, как саван. Лицо, искажённое гримасой чистой ненависти, приблизилось.

— Закрой свой поганый рот и сейчас же иди собирать вещи! — его голос был низким, хриплым, полным неконтролируемой ярости.

Его рука, словно капкан, вцепилась в её запястье — больно, до хруста костей. Резкий, мощный толчок — и она отлетела к лестнице, едва удержавшись на ногах, натыкаясь на перила.

— Либо ты станешь нормальной, как все, покладистой, либо я собственными руками задушу тебя, поняла?! — его голос разорвал тишину, как нож рвёт холст. — Пошла вон с глаз моих! Сейчас же!

Кровь гудела в ушах, как рой разъярённых ос. Адди ненавидела его. Ненавидела всем нутром, каждой клеткой, каждым ошмётком души, которая сейчас рвалась на части от бессилия и всепоглощающей, чёрной ярости.

Чемодан врезался в пол с таким грохотом, что щенок Джек взвизгнул, шарахнувшись в сторону.

— Покладистой, мать твою?! Покладистой, говоришь?!

Волшебница рвала вещи из шкафа, швыряла их под ноги, топтала — будто могла растоптать самого Джо, его голос, его проклятое лицо.

— Да тебя инфаркт хватит, когда я поеду туда учиться, говна кусок!

В ярости она со всей дури впечатала свой «кулак справедливости» в дверь ни в чём не повинного шкафа. Тот затрясся, обрушив на Адди уйму коробок с акварельными красками, карандашами, и книжками, которые девчонка запихнула туда с большим трудом.

— Сдохни!

Тишина. Только частое дыхание да скуление Джека, тыкающегося мокрым носом в её голень.

— О, Джек... малыш...

Голос сорвался, ярость угасла, оставив после себя пустоту. Она прижала щенка к груди, чувствуя, как его крошечное сердце часто-часто стучит.

Что остаётся? Плюхнуться на кровать. Уткнуться лицом в подушку. Но даже когда комната погрузилась в темноту, в голове звучало эхо:

«Ты — маг. И у тебя нет выбора»

Комната выглядела так, будто через неё пронёсся не ураган, а настоящий адский вихрь. Одежда, книги, обломки разбитых рамок и коробок — всё смешалось в едином, отчаянном хаосе, словно материальное отражение бури, бушевавшей у неё в душе.

— Меня сейчас просто... переполняет злость, — Адди с силой выдохнула, закрывая глаза. Она чувствовала, как огонь, что секунду назад пылал под кожей, медленно отступал, оставляя после себя лишь выжженную, ледяную пустоту. — Я ведь так и дом спалить могу, верно? Думаешь, в этом их проклятом техникуме меня хоть кто-то научит это... контролировать?

Тихий, почти невесомый стук в дверь нарушил тягостную тишину.

— Тук-тук. Что за апокалипсис, кузина?

Голос Барри — единственного человека, ради которого Уэйнхарт не превратила бы этот мир в пепел. Он стоял на пороге, запыхавшийся, с той самой ухмылкой, что была способна растопить лёд даже в её окаменевшем сердце.

— Я был на пробежке всего-то час, а здесь, похоже, прошлась сама аннигиляция... — его взгляд скользнул по комнате, но в глазах не было осуждения, лишь лёгкая тревога, тщательно скрываемая под маской бравады.

Осторожно переступая через разбросанные вещи, словно минуя минное поле, парнишка плюхнулся рядом с ней на кровать, прижавшись тёплым, вспотевшим плечом к её горячей коже.

— Он тебя тронул?

Вопрос, который Барри задавал слишком часто. И на который Адди почти всегда отвечала ложью.

— Фу, Барри, — она брезгливо сморщила нос, отводя взгляд. — Развалился как медведь, и пахнешь... похлеще, чем от медведя после спячки.

— Адди, — его голос потерял всю свою привычную лёгкость, став твёрдым и серьёзным. — Серьёзно. Он тебя тронул?

Она задержала взгляд на потолке, где трещина расходилась причудливой паутиной, словно повторяя узор её собственных мыслей.

— Нет, не тронул, — наконец выдохнула она, и в голосе послышалась усталая покорность. — У меня для тебя новость. Готов её услышать?

Барри напрягся всем телом. Его глаза, обычно такие же насмешливые, как и её, сузились от мгновенно нахлынувшего подозрения.

— Мне стоит начинать волноваться? — спросил он, и в его тоне уже не было и намёка на шутку.

Утро вползло в комнату не светом, а серой, унылой полосой, пробивающейся сквозь занавески. Холодный, спёртый воздух больно укусил за обнажённые плечи, едва одеяло соскользнуло на пол с противным шуршанием. Стрелка часов, ленивая и сонная, наконец доползла до девятки. И в этот миг начался ад.

— КАКОГО ЧЁРТА ВЫ ЕЩЁ СПИТЕ?! — Рёв Джо не просто пробил стены — он, казалось, всколыхнул сам воздух, взрыхлил мозги и выдернул Адди из остатков сна с той же беспощадностью, с какой выдёргивают сорняк из грядки.

Волшебница глубже вжалась в подушку, натянула её на голову, пытаясь создать иллюзию кокона, и издала протяжный, хриплый стон — точь-в-точь как раненый волк, попавший в капкан.

— Кто открыл врата ада, что он так орёт? — прошипела она в ткань. — Дьявол, чтоб у тебя усы отвалились...

«Разорался так, будто битва пяти воинств началась».

В дверном проёме, озарённый холодным утренним светом, застыл Барри — взъерошенный, с сияющими глазами, будто он не спал, а всю ночь носился по крышам с криками «Эврика!», обгоняя сам рассвет.

— Чёрт возьми, ты это осознаёшь? Мы будем учиться вместе! Снова! — Кузен не вошёл, а влетел в комнату, запрыгнул на кровать, отчего та жалобно заскрипела, и принялся трясти её за плечи с энергией щенка, нашедшего палку. — Я думал об этом всю ночь, Адди!

Адди безжизненно раскинула руки, словно распятая.— Прикончите меня кто-нибудь... и похороните в тишине...

Утро выдалось на редкость хмурым и колючим, будто сама природа встала не с той ноги и яростно не одобряла планы Джо Уэйнхарта. Мужская часть семьи — Джо, Серджио и Барри — вскоре отправилась за учебниками. Не в обычный книжный, разумеется. Они направились в то самое место на окраине города, где за неприметным фасадом с вывеской «Букинистический магазин «Фол и Ант»» скрывалось нечто большее.

Воздух внутри был густым и сладковатым, пахнущим старым пергаментом, пылью веков и... чем-то ещё. Чем-то живым, что щекотало ноздри статическим электричеством. Обычные полки с пожелтевшими романами были лишь ширмой. В глубине заведения, за тяжёлой бархатной портьерой, скрывался по-настоящему ценный отдел. Там корешки книг были переплетены не кожей, а чем-то, напоминающим драконью чешую, замки на фолиантах тихо пели на забытых языках, а чернила на некоторых страницах медленно перетекали, образуя новые узоры.

— Чёрт возьми, сюда бы Адди, — Барри ухмыльнулся, с любопытством разглядывая стопку фолиантов, от которых исходил едва заметный фиолетовый отсвет. Он ясно представил, как глаза его кузины вспыхнули бы жадным, ненасытным огнём при виде этих трактатов по запретной магии, что пылились на самых нижних полках, в самом тёмном углу.

Но пока кузен предавался мечтам, сама Адди влачилась за матерью и тёткой по бесконечным магазинам, чувствуя себя то ли заложницей на прогулке, то ли загнанной лисой в окружении гончих. Девчонка непроизвольно скривилась, когда Рамия остановилась и смерила её взглядом — холодным, отточенным, как лезвие скальпеля.

— Ты поправилась. И выросла. — констатация факта прозвучала без капли тепла, с лёгким оттенком раздражения, будто речь шла о неправильно растущем растении.

«О, спасибо, мама, я и сама не заметила», — мысленно огрызнулась Адди, но вслух лишь щёлкнула зубами.

И тут — чих. Громкий, неудержимый, прозвучавший как выстрел в гробовой тишине бутика.

— Чихай тише, ты же девушка! — фыркнула тётка Аманда, бросив на неё взгляд, которым обычно смотрят на неотмытое пятно на дорогом ковре.

Адди закатила глаза к потолку, где висела люстра в виде ледяных сосулек.

— А дышать хоть громко можно? Или это тоже против правил приличия?

В неё впился ещё один взгляд, на этот раз такой леденящий, что даже осенний ветер показался бы ласковым южным бризом.

«Мама даже не пытается скрыть свою ненависть ко мне».

Наконец, они остановились у ничем не примечательной двери ателье. Но дверь эта не скрипела — она издала тихий, шелестящий звук, похожий на шёпот, когда Рамия взялась за бронзовую ручку в виде спящей горгоны. Поворот. Тихий щелчок, похожий на срабатывание замка не от ключа, а от нужного прикосновения.

И вдруг — пространство изменилось. Строгие линии бутика поплыли, и вместо него перед ними раскрылась грандиозная, витиеватая лестница, уходящая вверх, в ослепительную высь, будто бы в самое небо. Ступени переливались тёплым, живым деревом, а перила были выточены в виде извивающихся змеиных тел, замерших в вечном, изящном движении; чешуйки на них поблёскивали золотом и серебром.

Рамия и тётка, не проявляя ни капли удивления, уверенно зашагали вперёд, не оглядываясь — они точно знали эту дорогу. Женщины заспешили вверх, ловко обходя и обгоняя группки первокурсников, которые то и дело скатывались вниз по гладким перилам, смеясь и держа в руках свёртки с новенькой формой.

Чем выше они поднимались, тем гуще и шумнее становилась толпа. Воздух звенел от смеха, возбуждённых голосов и того особого гула, что возникает, когда собирается много магии в одном месте. Сотни студентов. Десятки, сотни любопытных, оценивающих взглядов. Адди сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, чувствуя, как кожа на её спине буквально горит под этими взглядами.

«Выколоть бы вам глаза одним движением...» — пронеслось в голове чёрной, едкой волной.

Она знала, что среди этой пёстрой, шумной массы уже есть те, кто станет её одногруппниками. Те, кто увидит ту силу, что она так тщательно прячет. Те, кто пожалеет об этом любопытстве.

Ателье гудело, как растревоженный магический улей. Родители спорили о длине юбок и фасонах, студенты перешёптывались, тыкая пальцами, а портниха Элен щебетала без умолку, будто сорока на ярмарке тщеславия, её голос звенел, врезаясь в виски.

— Божечки ты мой, какая прелесть! — её длинные, острые ногти, похожие на когти хищной птицы, впились в щёки Адди, растягивая их в жутковатой, неестественной улыбке.

«Как же хочется сломать ей руки... и зубы в придачу».

Адди не моргнула, не отшатнулась, но в её карих глазах вспыхнул тот самый опасный, багровый огонь, что когда-то спалил Лондон в её кошмаре. Вокруг уже собиралась любопытная толпа. Девушки в нарядных платьицах пялились с плохо скрываемым презрением. Парни — с глупыми, наглыми ухмылками. Один даже подмигнул, самодовольно взъерошив волосы.

«Джек-потрошитель в заигрывании даже получше будет...»

— Не сутулься. — Шипящий шёпот матери прорезал гул, как лезвие. Её тонкие, холодные пальцы впились Адди в плечи, и девушка едва сдержала болезненный вздох. Ногти Рамии впились точно в самые свежие, тёмно-фиолетовые синяки, оставленные «воспитательной» беседой с Джо. Боль, острая и жгучая, пронзила тело, заставив мышцы напрячься и без того от постоянной скованности. Каждое прикосновение ткани новой формы к ушибленным бокам и спине отзывалось тупой, ноющей болью, напоминая о её унизительном положении. Ей хотелось сжаться, свернуться калачиком, спрятать это ноющее тело от всех этих глаз, но она лишь выпрямилась ещё больше, стиснув зубы. Её поза была не гордой, а вымученной — позой загнанного в угол зверя, который готовится к последней, отчаянной атаке.

Поговорим о магическом техникуме.

Если бы вам сказали, что в часе езды от Лондона есть место, где в воздухе мерцают блуждающие искры магии, а в кафе на углу подают эль с добавлением драконьей мяты — вы бы поверили?

Вряд ли. Потому что Эдельвейд — не просто деревушка. Это место-призрак, сотканное из тумана, магии и забытых обещаний. Она искусно спрятана в самом сердце непролазного леса, куда не ведёт ни одна карта, будь она даже самой подробной. Дорога к ней петляет, как змея, сбивая с толку — если не знать истинный путь, вы неизбежно упрётесь в глухую, непроходимую стену древних деревьев и заблудитесь навечно.

Простые смертные проходят мимо, не замечая ни извилистых брусчатых улочек, ни громадной тени магического техникума, что нависает над лесом. Дети иногда замирают, видя странные вспышки в глубине чащи или слыша отголоски смеха из ниоткуда — но кто поверит их «фантазиям»? В нашем мире верующие в фей и магию быстро получают билет в дурдом. Ибо магия — не для тех, кто в неё просто верит. Она для тех, кого она выбрала. Или для тех, кто до смерти боится её власти.

Само здание техникума — мрачный шедевр готики, устремлённый в небо острыми шпилями, которые, кажется, пронзают тучи Говорят, сам Дракула однажды заглянул сюда — и ушёл, позеленев от зависти.

И говорят, что душой этого места является Ричард Коллинз — человек, о котором шепчутся в тёмных уголках библиотеки и залах техникума. Внук легенды, но отнюдь не наследник его принципов. Блэйк Коллинз верил, что магия — это дар Божий, а её единственная цель — нести свет и порядок. Ричард же... считает иначе. Будучи молодым и дерзким, он вскрыл запретные печати в библиотеке, открыв доступ к разделам, которые его дед замуровал навеки. Он не просто разрешил изучать тёмные искусства — он встроил их в программу, но под жёстким, бдительным контролем. Он принял в стены магического техникума тех, кого раньше сожгли бы на костре без суда и следствия.

Легендарный Блэйк, без сомнения, переворачивается в своём мраморном гробу. Почему? Да потому, что техникум больше не сияющий «светлый путь». Теперь это тигель, место, где правят знания, а не слепые догмы. В его стенах кипят нешуточные споры: можно ли использовать тьму во благо? Где та грань, за которую нельзя переступать? Является ли сила злом по своей природе?

А Ричард Коллинз лишь усмехается в свои седые усы, и его знаменитая фраза стала неофициальным девизом для тех, кто ищет свой путь:

«Магия — это инструмент. А кто сказал, что молотком нельзя лечить, если разбить им оковы?».

Техникум имени Блэйка Коллинза — это не просто учебное заведение. Это живой, дышащий организм, сплетённый из древних камней, новейших магических технологий и бесконечных студенческих амбиций. Его здания, выстроенные из тёмного, испещрённого серебристыми прожилками камня, больше напоминают готические соборы знания, где у каждого шпиля есть своя тайна, а у каждого склепа — учебное назначение.

Четыре корпуса раскинулись по территории, но сердце студенческой жизни — огромное Поле Возможностей. Здесь кипят не просто игры, а самые настоящие тренировочные баталии. В лакросс здесь играют светящимися шарами, которые при особо точном броске могут и оглушить противника ослепительной вспышкой. А гонки на мётлах — это не просто полёты, а головокружительные забеги с трамплинами, внезапными порывами ветра и прочими сюрпризами, которые готовят старшекурсники.

Особая гордость техникума — второй корпус, прозванный «Мастерской Душ». Низкий поклон директору за то, что он поощряет любое творчество. В мастерской магической живописи картины не просто оживают — они спорят с автором о композиции и иногда сбегают с мольберта, чтобы навестить соседей. В музыкальных кельях инструменты сами подстраиваются под владельца, а песни пикси способны свести с ума. Есть залы для боевых искусств, где отрабатывают не только удары, но и мгновенное чтение защитных заклинаний.

Но истинный храм знания — это, конечно, библиотека. Только посмей нарушить здесь тишину! Миссис Роуз — худая, как тень, и зоркая, как сова, библиотекарша — не станет церемониться. Ходят легенды, что она может одним взглядом приклеить язык к нёбу или заставить нарушителя прочесть вслух весь словарь древне-эльфийских диалектов. Она единственная, кто не боится ворчать даже на самого директора Коллинза, и, надо признать, порой он этого заслуживает.

Атмосферу же этого места не описать словами. Её можно только вдохнуть: сладковатый запах нового пергамента, смешанный с пылью веков и терпким ароматом чернил из сока ночных ягод. Шуршание под пальцами страниц учебника о вампиризме, который иногда сам приоткрывается на самой интересной главе. Манящие изумрудные печати на древних свитках, несколько толстых томов в нежно-розовых переплётах с историями о русалочьих кланах, чьи обложки влажны на ощупь, и странные самодельные книги, подаренные дружественными кланами лесных эльфов, тексты в которых движутся при лунном свете.

— НУ-КА ВЫШЛИ ВОН ОТСЮДА, НЕГОДЯИ! — гремит голос миссис Роуз, и группа студентов пулей вылетает из читального зала. Что ж, пойдём дальше?

Первый корпус — «Цитадель Фундамента». Здесь, в аудиториях с высокими потолками и витражами, бьётся академическое сердце техникума. Здесь изучают: Современную Бестиологию — где разбирают не только мифы, но и учатся отличать обычного соседа от перевёртыша, заснувшего в неподходящем месте.

Астрономию — звёзды здесь не просто светят — они составляют карты судеб, и неправильно истолкованное затмение может предвещать не двойку, а нечто куда более серьёзное.

Летопись Искусств — самый опасный предмет. Спойлер: половина учебника — откровенная ложь, призванная скрыть тёмные страницы прошлого, а вторая половина настолько правдива, что после некоторых лекций студентов неделями преследуют тени основателей.

Третий корпус: дом, где тебя могут поджечь. Общежитие, где кипит настоящая, не приукрашенная жизнь. Тринадцать комнат на этаже — число, выбранное не случайно, ведь именно в полночь на тринадцатой ступеньке лестницы можно услышать голоса полтергейстов.

По два-три человека в комнате. И если ваш сосед вдруг заговорит во сне на древне-эльфийском или начнёт парить в двух сантиметрах от кровати — это считается абсолютной нормой. Первокурсников селят отдельно от старших — их ещё жалеют и стараются оградить от слишком буйных экспериментов.

И, наконец, рай для уставшей души — место, на массивной двери которого выжжена надпись: «СТОЛОВАЯ».

Пространство огромно и уютно одновременно: длинные дубовые столы, над которыми парят светящиеся шары, имитирующие солнечный свет. Воздух густой и вкусный, пахнет свежеиспечённым хлебом на закваске из солнечной пыльцы, пряным травяным чаем и тем самым вишнёвым пирогом, который только что достали из печи — румяным, с дымящейся, сладкой начинкой, от одного вида которой слюнки текут. Это место, где находят утешение после проваленного заклинания и где рождаются самые безумные планы на будущее. Место силы, пахнущее корицей и магией.

В душном салоне машины главы семейства Уэйнхарт Аманда без устали твердила сыну одно и то же: «Усердно учись и не забивай на учёбу, уделяя время лишь спорту да развлечениям». Голос матери вгрызался в сознание Барри, как тупая пила в сухое дерево. Даже яростный металл, вырывавшийся из наушников, не мог заглушить этот назойливый поток. Он закатил глаза, стиснул зубы, но молчал.

— Барри, — раздался другой голос. Голос отца. Холодный. Металлический. Лишённый всяких эмоций.

Сын с силой сорвал наушники, всем существом готовясь к бою. Он знал, что последует дальше.

— Не спускай с неё глаз. Со своей кузины. Эта чертовка... — Пальцы Джо так впились в руль, что кожаный чехол заскрипел под ногтями.

— Прекрати. — Барри бросил это слово, как вызов, как залп. В салоне повисла напряжённая тишина. — Я не позволю тебе о ней так говорить, ясно? Боже, как же я рад, что она наконец вырвалась из этого ада. Не вздумайте портить ей сегодня настроение. Никогда не прощу.

Машина резко свернула с трассы, нырнув под сень древних, почти сказочных деревьев. Солнечный свет рассыпался золотыми брызгами сквозь густую листву. Воздух за бортом мгновенно изменился — стал гуще, слаще, наполнился ароматом хвои, влажного мха и чего-то неуловимого, щекочущего ноздри... магического.

А вон — белка! Маленький рыжий комочек метнулся через дорогу, словно предвестник чего-то нового, неведомого.

В соседней машине Адди не в силах была унять нарастающее волнение. Чёрт знает, в чём была причина, но всё её существо тянуло к магическому техникуму, как магнитом. Так сильно, словно она после долгих лет скитаний наконец возвращалась в свой настоящий дом.

Родной дом... о подобном Адди могла лишь безнадёжно грезить.

Мысли о новых знакомствах, о сотнях оценивающих взглядов, сверлили её изнутри, заставляя сжиматься желудок в тугой, болезненный комок. Она нервно переплела пальцы, ногтями впиваясь в собственную кожу, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь.

— Отец... — её голос дрогнул, но Адди заставила себя продолжить, ломая многолетнее молчание. — Ты никак не отреагировал на всё это. Тебе в самом деле плевать, или это как-то иначе называется?

В ответ — оглушительная тишина, густая, как смола.

Серджио даже не повернул головы. Будто не его дочь только что разбила хрупкую грань между ними, а заговорило радио. Он лишь пожал плечами, что-то невнятно буркнув себе под нос, и уставился на дорогу впереди, как будто там было написано оправдание его вечному, леденящему душу равнодушию.

— Понятно, — губы Адди дёрнулись в кривую, безрадостную ухмылку. Но глаза оставались пустыми и тёмными, как заброшенный колодец.

И снова — мучительное, давящее молчание. Снова и снова. Серджио вёл себя так, словно у него никогда и не было дочери. Будто сейчас с ним говорила не Адди, а призрак, невидимый и незначительный.

Он просто вёл машину, полностью отстранившись от мира в салоне, оставив её в полном одиночестве.

Багажник захлопнулся с глухим стуком, словно закрывая очередную главу её жизни. Старый чемодан едва не выскользнул из рук отца — такой же неустойчивый, как их отношения. Адди ловко подхватила его, прижав к груди, будто спасая последнее, что у неё осталось. Чемодан грохнулся на каменную кладку, будто похоронив последние намёки на семейную теплоту.

— Добро пожаловать в магический техникум, сестрёнка!

Тёплые, сильные руки неожиданно и крепко обняли её сзади, а голова Барри уютно устроилась поверх её рыжей, ветром взъерошенной копны. Он катил свой старенький чемодан одной рукой, а другой — изо всех сил прижимал кузину к себе, словно боялся, что если разожмёт пальцы, она растворится в воздухе, как мираж.

Где-то фонил старый магнитофон, душещипательная мелодия плыла над парковкой, смешиваясь с шёпотом листьев.

Этот момент...

Он должен был быть счастливым.

— Адди, — Голос Джо Уэйнхарта прозвучал как удар хлыста. Он резко, без всякого предупреждения, толкнул племянницу в спину тростью, грубо выводя из хрупкого состояния эйфории. Острый набалдашник впился в лопатку, оставив после себя жгучую точку боли. — Следуй за мной. Живее.

Мраморные ступени звенели под их шагами, словно набат, возвещающий о приближении незваных гостей. Второй этаж кишел студентами — кто-то шептал заклинания, кто-то гонял по воздуху бумажные самолётики, а один парень и вовсе пытался засунуть живую лягушку в чей-то рюкзак.

Над головой Адди проплыла бумажная птица, рассыпая золотую пыльцу. Оригами? Да, но оживлённое магией. Волшебница обернулась — и увидела её. Девушка с фарфоровым лицом и руками, тонкими, как веточки ивы. Их взгляды столкнулись — незнакомка улыбнулась и махнула ей, будто знала Уэйнхарт вечность.

Адди потянулась ответить... но тут ощутила удар тростью по руке. Боль впилась в кость, но она не вскрикнула. Вместо этого — кривая усмешка и последний взгляд на ту девушку...

— Не отставай, отродье дьявола.

БАМ!

Бросая взгляд через плечо и не глядя перед собой, Адди наткнулась на чью-то грудь и едва не потеряла равновесие. Сильные мужские руки вовремя подхватили её. Девушка с раздражением подняла голову и встретилась взглядом с глазами цвета аметиста, в которых читалось искреннее удивление.— Прошу прощения, — мрачно бросила Уэйнхарт.

Мужчина, в котором без труда угадывался преподаватель, лишь усмехнулся уголком губ, провожая её взглядом.

— Профессор Хэйдзо! Здравствуйте! — вскрикнули девушки, тут же обступив его кольцом.

Кабинет ректора. Дверь — массивная, тёмного дерева, с витиеватой резьбой в виде старинных весов: чаша одна перевешивала другую, словно сама справедливость давно была здесь раздавлена. Джо Уэйнхарт замер перед ней, поправил свой кричаще-голубой галстук, будто пытаясь задушить собственное напряжение и, не удостоив Адди взгляда, бросил:

— Стой за дверью, пока тебя не соизволят вызвать. Поняла? — Его голос шипел, как раскалённое железо в воде. — Веди себя прилично. Как подобает девушке.

Мужская рука впилась в девичье запястье, ногти почти прорвали кожу. Он наклонился, и его дыхание обожгло ухо:

— Не то изобью тебя этой тростью. Ты ведь помнишь, насколько это больно?

Воспоминания накатили волной — ночи, когда тело горело от ударов, когда слёзы высыхали на щеках ещё до того, как успевали скатиться. Маска безразличия трещала по швам. Хотелось свернуться в клубок. Закричать. Разбить что-нибудь. Но девчонка лишь стиснула зубы.

Джо отталкивает племянницу — будто отряхивается от чего-то грязного — и натягивает маску "идеального отца". Лучезарная улыбка. Фальшивая, как позолота на дешёвых монетах. И — исчезает за дверью, оставляя её одну.

Коридор застыл. Двое парней напротив — один прислонился к стене, рыжий, веснушчатый, с тяжёлым, цепким взглядом, в котором мелькала насмешка, но больше — злость, едва обузданная, готовая сорваться. Его друг — пониже, с тёмными волосами и открытым лицом — смотрел на Адди с неподдельным беспокойством.

Тишина.

Потом рыжий оттолкнулся от стены, медленно оглядывая девчонку с ног до головы. Адди почувствовала, как спина сама собой выпрямилась, а пальцы впились в собственные локти.

— Чего уставился? Девушку никогда не видел? — Её голос прозвучал резко, как удар хлыста.

Рыжий приподнял бровь, но не ответил. Вместо него заговорил его друг:

— Не пойми неправильно... но... у тебя всё нормально?

Его голос был мягким, искренним. Слишком искренним для этого места. Адди замедлила дыхание.

«Добряк. Сердечный. Тяжело ему будет здесь...».

Дверь деканата распахнулась с театральным размахом, и на пороге замерцала фигура замдиректора — женщины в алой шляпке, которая еле держалась на её взъерошенных волосах. Она прижимала к груде стопку документов, а её очки сползали на кончик носа, словно пытались сбежать.

— Калеб Деймонтейл? — голос дрогнул, когда взгляд упал на рыжего. Пальцы вцепились в ткань у сердца. — О, Боже... за что ты послал нам этого дьявола? Чего вам?

«Калеб».

Имя звучало как вызов, как предупреждение. Адди впервые разглядела мага полностью — высокий, стройный, с острыми чертами лица и глазами, в которых горел огонь непокорности.

Их диалог зашипел, как раскалённое масло — что-то о команде скай-болла, о нарушениях, о последнем шансе. Но Адди уже не слушала.

Луч солнца пробился сквозь тучи и оконные стёкла, упав на рыжие волосы Калеба. Они вспыхнули, как живое пламя, растрёпанные, неукротимые. Словно само солнце признало в нём своего.

Своего бунтаря.

Своего изгоя.

Своего героя.

Адди не могла отвести взгляд.

Калеб перекосился в язвительной усмешке, его глаза сверкнули насмешливым огнём:

— Хах. Защищаете своих ябед, значит?

Замдиректора вздрогнула, будто её кнутом хлестнули по щеке. Её пальцы беспокойно забарабанили по документам.

Ксавьер Сангреаль — тихий, но опасный в своей убедительности — шагнул вперёд, мягко, но непреклонно направляя разговор:

— Мисс Стилл, мы просто хотим понять, почему нашу заявку снова отклонили. Это же не нарушение — спрашивать?

Его голос был спокоен, но в нём звучала уверенность. Гортезия закатила глаза, её нос вздёрнулся так высоко, что казалось, она нюхает потолок.

— Вы уже получили ответ. Точка.

«О чём вообще речь? Команда? Барри, случаем, не в их составе?».

Сай-болл. Не квиддич, нет. Жёстче. Быстрее. Без правил.

Представьте: футбольная страсть, баскетбольные броски, волейбольные подачи — и всё это на мётлах, в пяти метрах над землёй, с разрешением сбивать соперников любыми способами.

Барри обожал этот спорт.

«Если он в их команде... значит, эти двое — его друзья?».

Замдиректора резко развернулась, её каблуки застучали по полу, как пулемётная очередь.

— Я не намерена дальше это обсуждать!

И исчезла за углом, оставив за собой шлейф дешёвых духов и едкой неприязни. Адди проводила женщину взглядом.

«Неприятная особа».

Парни позади разразились хохотом, похожим на лай стаи гиен, набросившихся на добычу.

— Ты видел лицо этой жабы? — Калеб Деймонтейл нагло осклабился, глядя на удаляющуюся спину замдиректора: — Эта сучка злая только потому, что её муженёк недостаточно её тр...

Ксавьер Сангреаль молниеносно толкнул друга локтем в рёбра, кивнув в сторону Адди.

— Заткнись, придурок, тут же девушка.

Калеб скривился, но замолчал. Уэйнхарт развернулась к стендам, делая вид, что увлечена рукописными уставами, развешанными на стене.

«Какая чушь...».

Но лучше притвориться заинтересованной, чем слушать эти тупые шутки.

«Неужели с этими идиотами мне придётся учиться несколько лет?».

Дверь кабинета снова открылась, и на пороге замер усатый кошмар её жизни. Джо. Его взгляд скользнул по племяннице, холодный и острый, как лезвие гильотины, готовое опуститься. Адди мгновенно выпрямилась в струнку, натянув на лицо идиотскую, вымученную улыбку, и шагнула вперёд, превращаясь в послушную марионетку.

Притворство. Ложь. Боль.

Но иначе — смертельно опасно.

Парни обменялись взглядами. Ксавьер поджал губы, и во взгляде его плеснулась непрошеная жалость. А Калеб не сводил глаз с Джо. Взгляд огневика сузился до двух щёлочек, будто маг видел сквозь лощёный фасад этого «идеального дядюшки» всю гниль, что пряталась под ним.

— Это же тот ублюдок, да? Уэйнхарт? — прошипел рыжий.

В глазах Адди вспыхнуло что-то тёмное, алое, ядовитое. Не просто злость — кипящая, удушающая ярость.

«К чему все эти придирки на пустом месте? Энергетический вампир проголодался и настало время подкрепиться?».

— Мистер Уэйнхарт, мне хотелось бы поговорить с вашей племянницей наедине. Вы не против?

Дядя Джо сжал челюсти с таким усилием, что послышался отчётливый скрежет. Скулы побелели. Это был безошибочный признак яростного, сдерживаемого гнева.

Что же произошло за той дверью?

Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав Адди от мира, где правил Джо. Кабинет тонул в мягком свете, стены цвета слоновой кости создавали ложное ощущение уюта.

— Присаживайся. — Ректор указал на стул, его голос был мягким, не похожим на резкие ноты Джо.

Волшебница села, ощущая под собой холод кожаной обивки, впитывающий остатки тепла.

Кабинет поглощал свет. Мягкий отсвет лампы не рассеивал мрак, а лишь отбрасывал зыбкие, шевелящиеся тени в углах. Воздух был неподвижным и спёртым, пахнущим старыми книгами и пылью, словно в склепе.

Сидевший за массивным столом мужчина не был похож на типичного директора. Невысокий, слегка сутулящийся, он казался ещё одним сгустком тьмы в этом полумраке. Тёмные волосы с редкой сединой, небрежная щетина, тёмные круги под глазами — всё выдавало в нём не властного ректора престижного магического техникума, а уставшего, почти измождённого человека, затерявшегося в лабиринте собственных мыслей.

Ричард Коллинз сплёл пальцы в замок, и его сцепленные кисти упали на стол, как камень.— Что ж, Адди... — голос был низким и на удивление тёплым, но эта теплота казалась чужой, принесённой из другого, забытого мира. — Я так понимаю, твой дядя не из тех, кто идёт на уступки. Чтобы уговорить этого усатого кренделя, мне пришлось идти на крайние меры.

Мужчина медленно, с видимым усилием вытер платком испарину со лба. Адди почувствовала, как каждый мускул в её теле натянулся, как струна.

— К чему вы ведёте, директор?

— Я уговаривал мистера Уэйнхарта отправить тебя в магический техникум с самого первого курса. Был готов принять и на второй семестр, но он... — ректор замолчал, и его взгляд, тёмный и пронзительный, утонул в её лице, будто выискивая следы давно скрытых ран. Тишина в кабинете сгущалась, становясь осязаемой и давящей. — Боюсь спросить, в чём было дело?

Пауза затянулась, стала липкой и тяжёлой, как смола.

— Я изучала тёмную магию.

«Ну, а чего скрывать?».

Слова повисли в настороженной тишине, готовые обрушиться обвинением. И тогда... Ричард вспыхнул.

Не гневом — а странным, почти болезненным возбуждением. Его глаза, мгновение назад усталые, загорелись лихорадочным блеском, губы растянулись в широкой, неестественной улыбке. Мужчина сгорбился, как мальчишка, схватил очки со стола и надел их, и эта простая манипуляция словно стёрла с него маску ректора, обнажив что-то неуловимо чужое. Кабинет замер, будто затаив дыхание. Ричард откинулся в кресле, и его взгляд, тяжёлый и ненасытный, впился в девчонку.

— Адди, по приезде сюда ты ничего не заметила?

— Ваш магический техникум считается престижным среди расы магов, однако здесь учатся не дети богачей. Напротив — вы собрали целый лондонский сброд.

Её голос звучал резко, как лезвие.

— Полагаю, вы преследуете иные цели. Но какие и для чего — я не имею никакого представления.

Ректор расцвёл улыбкой, широкой, почти безумной.

— Вот именно такие смышлёные дети, как ты, мне и нужны в техникуме. — Он встал, прошёлся по кабинету, его тень плясала на стенах. — Понимаешь... Дети, которым дали шанс доказать богатеньким, что они лучше, чаще всего добиваются своих целей, используя приобретённую в суровых условиях смекалку.

Его пальцы сжались в кулак.

— Они загрызут своего оппонента. Докажут, что лучшие во всём. Мне крайне интересно наблюдать за развитием...

— Неординарных личностей? — вставила Адди, и в её голосе прозвучала тень издёвки.

— Именно!

Тишина. Глубокая. Зловещая.

— Как вам удалось переубедить моего дядю? — спросила она тихо.

Ричард вздохнул, его лицо потемнело.

— Мне пришлось пригрозить...

Очередная пауза.

— По правде говоря, твой кузен обучается в этом техникуме только благодаря тебе.

Слова ударили в грудь, как нож.

— Я надеялся, что твоя семья одобрит твоё пребывание здесь под наблюдением Барри. Однако ошибся. — Мужчина подошёл ближе, его глаза стали твёрдыми, как сталь. — Не появись ты здесь в этом году — я бы исключил твоего кузена. Потому что нам нужна была именно Адди Серджио Уэйнхарт.

Ричард опустился в кресло, и его усталая ухмылка растянулась по лицу, будто он только что выиграл пари с самим дьяволом, поставив на кон чужие жизни.

— Ну что, добро пожаловать в магический техникум, Адди Уэйнхарт. — Ректор развёл руками, словно представлял ей весь этот бурлящий котёл амбиций и отчаяния. — За хорошую успеваемость студенту полагается поощрение. — глаза мужчины сверкнули, словно он знал, что Адди способна на большее, видел ту тьму, что таилась в её глубине. — Старайся. Покажи, на что ты способна. Не будь тенью своей семьи.

Пауза, давящая и многозначительная.

— Можешь идти. Отправляйся в четвёртый корпус и найди мою жену Викторию. Она покажет тебе комнату и твоих новых сожителей.

Адди медленно поднялась, её пальцы слегка дрожали, но не от страха. От адреналина. От осознания игры, в которую её втянули.

— Мистер Коллинз.

Маг поднял бровь, в его взгляде мелькнуло оживление:

— М?

— Вы странный.

Губы Уэйнхарт дрогнули в лёгкой, почти невидимой усмешке — первой искренней, возможно, за долгие годы. Не улыбка облегчения, а усмешка признания: Адди встретила того, кто играет в столь же тёмные игры, как и она сама.

— Спасибо. Стараюсь.

Четвёртый корпус кишел студентами — кто-то нёсся по лестнице, кто-то выкрикивал заклинания, а кто-то просто стоял посреди коридора, размахивая руками, словно авиадиспетчер в аэропорту магического хаоса.

«Виктория Коллинз».

Невысокая, подтянутая, с резкими движениями и взглядом, который казалось, прожигал стены.

— Адди Серджио Уэйнхарт. Четвёртый курс. Меня послал к вам...

— Да, знаю. — Женщина отрезала её на полуслове, не глядя, будто Адди была просто очередной записью в её бесконечном списке дел. — Ступай в третий корпус, второй этаж. Третья дверь слева.

Её голос звучал, как автоматическое объявление.

— И да, кстати, заруби себе на носу: отныне я твой куратор. Поэтому об опозданиях можешь напрочь забыть. Никаких питомцев, никаких поджогов, никаких...

Бла-бла-бла-бла...

«Колония строгого режима? Что ж, допустим».

Адди щёлкнула пальцами — чемодан оторвался от пола, зависнув в воздухе, как преданный пёс. Она двинулась к лестнице, не оглядываясь. Чемодан последовал за ней.

— Третья дверь слева... третья дверь...

Чародейка покосилась на массивную дверь. Тёмное дерево, размалёванное белым маркером — лисёнок, бычок и что-то, напоминающее ворона.

— Это ворон или размазня? — бровь Адди дёрнулась. Художник в ней корёжился от небрежности рисунка.

«Стереть бы и переделать...».

Дверь была приоткрыта. Она вошла.

Комната встретила её густым запахом дезодоранта, спортивных журналов и чего-то ещё — возможно, запрещённых зелий, припрятанных под кроватью. Трое парней.

Адди скользнула взглядом: незнакомый ей Кэйя, которого она мельком приметила в коридоре.

«Лис» — рыжий веснушчатый Калеб Деймонтейл, развалившийся на кровати с видом хозяина этой берлог.

И «бычок» — Ксавьер Сангреаль, добродушный сердобольный гигант, листающий журнал с глуповатой улыбкой.

— А ты, полагаю, та самая размазня, отдалённо напоминающая ворона? — бросила она Кэйе.

Ксавьер засиял ещё ярче, будто его только что наградили медалью за доброту.

— Ты ошиблась комнатой? — его голос звучал, как объятие. — Левая сторона этажа для мальчиков, а правая для девочек.

Адди усмехнулась, разворачиваясь:

— Гора с плеч.

Но не успела сделать шаг, как Ксавьер вскочил, перегородив дверь своей грудью:

— Мы, судя по всему, соседи! Я Ксавьер Сангреаль, приятно познакомиться!

Рука тянулась к ней, широкая, открытая, честная. Адди замерла.

«Он... серьёзно?».

— Адди Уэйнхарт. — девчонка не приняла рукопожатия, но и не отвергла его полностью.