Глава 8: Кровные узы.

Pov Кристиан:

Леденящий вой вендиго где-то в глубине пещеры сливался с яростным ревом дракона, не дававшего нам выйти наружу. Воздух был холодным и спертым, пах пылью и страхом.

— Значит, план «спрятаться и переждать» официально провалился, — хрипло прошептал Алекс, прижимаясь спиной к шершавой стене. — У кого-нибудь есть план «Б»? А то у меня так, только план «С» — громко кричать и бежать без оглядки.

— Тише, — резко оборвала его Агнесса. Ее волчьи инстинкты были на пределе. Она вслушивалась в каждый шорох из темноты. — Они близко. Чувствую их голод.

Внезапно из мрака донесся тот самый человеческий стон. Слабый, полный боли.

— Вампир, — уверенно сказала Эмили. Ее глаза, привыкшие к полумраку Академии, всматривались вглубь пещеры. — Там, за поворотом.Мы двинулись на цыпочках, стараясь не производить ни звука. Сердце бешено колотилось в груди. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, грозя привлечь внимание вендиго.

В небольшом каменном мешке, прикованный серебряными цепями к стене, сидел тот самый вампир. Он был истощен до крайности, кожа обтягивала кости, но в его глазах тлела искра жизни — и дикой, животной ненависти.

Увидев нас, он оскалился, обнажив длинные клыки.

— Пришли добить, потомки Вудов? — его голос был похож на скрежет камня по камню. — Или Сайлас наконец прислал свежей крови?

Я шагнул вперед, сжимая кулаки. Вся моя боль, все непонимание вырвались наружу.—Мы тут не для этого! — мой голос прозвучал громче, чем я планировал, и эхо разнеслось по пещере. — Я хочу понять, в чем проблема семьи Вуд? Почему Сайлас стал таким? Почему он ненавидит кицуне? Ответь! Ты его давно знаешь!

Вампир усмехнулся, скалясь в темноте.—Почему я должен отвечать на вопросы тех, кто связан с этим подонком, что запёр меня здесь?

Яростная волна отчаяния накатила на меня. Я подошел вплотную к нему, не обращая внимания на предостерегающий рык Агнессы.—Я хочу спасти его и моего отца. Если ты не поможешь, мы тебя заставим.

В пещере повисла шокированная тишина. Я и сам не ожидал от себя такой ярости. Я никогда не был жестоким, но мы зашли слишком далеко, чтобы отступать.

Вампир смерил меня долгим взглядом, и его усмешка стала еще шире.—Хорошо. Помогу. Но знай, правда тебе не понравится. Твой дедушка стал монстром из-за женщины. Из-за кицуне. Ее звали Франческа.

—Она родила ему сына.  Близнецов если быть точным, кстати говоря один из этих близнецов твоя мать.  Такова их природа, видишь ли. И твой дед... он не смог этого перенести. А когда ему сказали, что его собственный сын умер... его рассудок не выдержал. Он возненавидел всех кицуне. А больше всего — свою же любимую и ее дочь Элизабет, потому что в ее жилах текла кровь того другого мужчины.

Каждое слово било под дых. Бабушка... близнецы... умерший сын... Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Лжет, — со стороны донесся голос Алекса, но он звучал неуверенно.

— Лжет? — вампир фыркнул. — А тот, кто держит дракона на цепи... он очень интересовался твоей матерью, мальчик.

—Как ты все это узнал? Мы были не в пещере в этот момент.

—Видишь ли, малыш, мой слух очень обострился за это время. — сказал он и оскалился.— Черт, кажется у меня проблемы.

И в этот миг из мрака за нашей спиной метнулась тень. Быстрее, чем кто-либо из нас успел среагировать.

ЩЕЛЧОК. ХРУСТ.

Я видел, как глаза вампира расширились от шока и ужаса. Из его груди, прямо сквозь серебряные цепи, торчала темная рукоять обсидианового кинжала. Его тело содрогнулось, и в тот же миг вспыхнуло ослепительным голубым пламенем. Жар волной ударил нам в лица, заставив отшатнуться.

Через секунду на полу осталась лишь горстка пепла да тлеющие звенья разорванных цепей.

Все наши ответы. Вся правда. Все было сожжено дотла вместе с ним.

Из клубов дыма медленно проступила высокая фигура. Незнакомец стоял без капюшона. В тусклом свете, падавшем из входа, его лицо было поразительным — черты Сайласа, но в ухмылке было что-то неуловимо знакомое, что-то от моей матери.

Он спокойно вытер лезвие о плащ.

— Кажется, кто-то слишком много болтал, — его голос был ледяным и абсолютно спокойным. — Но этот болтун был прав в одном.

Все в шоке уставились на незнакомца. Мы ожидали всего чего угодно, но не этого. Брат мамы. Слова жгли мозг. Почему я тогда родился один? Неужели потому что мать перестала быть кицунэ? Мысли о том, что женщины этого рода были вынуждены переживать такой ужас, повергали меня в глубочайшую депрессию. Вся их природа, их жизнь — это пытка?

— Меня зовут Кассиан, — его голос, холодный и четкий, разрезал тягостное молчание. — И я — брат Элизабет.

Он медленно прошелся перед нами, его взгляд скользил по нашим бледным, потрясенным лицам.

— Кажется, наконец до ваших маленьких головошек дошло, что я собираюсь делать. — На его губах играла горькая, невеселая улыбка. — Я доведу до конца то, что не смог мой отец. Но я не буду метаться между ненавистью и сомнениями, как он. Моя цель ясна.

Он остановился, и его глаза, полные ледяной решимости, уперлись в меня.

— Я буду уничтожать не просто кицуне. Я сотру с лица земли род Стейн. Навсегда. И начну с той, кто жила в роскоши, пока ее брата предавали и забывали. С моей дорогой сестренки.

Слово «сестренка» прозвучало как плевок. Он повернулся к выходу из пещеры, к свету, где ждал его дракон.

— А ты, племянник, — он бросил это через плечо, — будешь иметь честь присутствовать при начале конца. Ведомый своей кровью... или прикованный цепями. Выбор за тобой.

Он сделал шаг, и тень от его фигуры легла на нас длинной и черной, как предвестник гибели. Путь к отступлению был отрезан. Путь вперед вел к войне.

Все становилось слишком серьёзно. Угрозы Кассиана висели в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Ситуация выходила за все границы разумного. Сражаться с ним здесь и сейчас, в его логове, с драконом у входа — было бы самоубийством.

И тут в моей памяти, словно спасательный круг, всплыл образ матери. Ее тревожные глаза и маленькая склянка, которую она сунула мне в руку на прощание. «Возьми... на всякий случай...»

Пора.

Пока Кассиан был повернут спиной, делая свой театральный выход, моя рука молнией рванулась во внутренний карман куртки. Пальцы сжали холодное стекло. В ушах зазвучал ее шепот, объясняющий древние слова, смысла которых я тогда не понимал.

— Андарварис! — вырвалось у меня громким шепотом, и я с силой швырнул склянку себе под ноги.

Стекло разбилось с тихим хрустом. Но вместо крови по полу разлилось ослепительное сияние. Воздух затрепетал, зазвенел, и прямо перед нами, разрывая реальность, распахнулся вихревой портал.

— ВСЕ ВНУТРЬ! БЫСТРО! — закричал я, хватая за руку ближайшую Эмили и толкая ее в мерцающий проем.

Агнесса, не раздумывая, прыгнула следом. Алекс и Нейт, выругавшись, бросились за нами. Я окинул последним взглядом ошеломленного Кассиана, который только начинал поворачиваться, и шагнул в пульсирующий свет.

— ЭТОГО ТЫ НЕ ЖДАЛ, ДЯДЮШКА? — бросил я ему напоследок, прежде чем портал захлопнулся, отрезая нас от ада, дракона и от его яростного, обещающего расплату рыка.

Мы кубарем вывалились на холодный каменный пол. Я сразу узнал это место. Темница в подвале Академии. Прямо перед нами, за магическим барьером, сидели Сайлас и Люцифер. Их лица выражали крайнее изумление.

— Слава Богу, ты невредим! — голос отца прозвучал из-за магического барьера, полный искреннего облегчения.

Я кивнул ему, но тут же повернулся к другой фигуре в соседней камере. Вся ярость, страх и непонимание, накопившиеся за эти часы, выплеснулись наружу.

— Да, это, конечно, все здорово, но у меня вопросы к ДЕДУ! — мое слово прозвучало как удар хлыстом.

Сайлас, до этого момента наблюдавший за нашей внезапной телепортацией с обычным для него холодным любопытством, заметно изменился в лице. Его брови поползли вверх, а в глазах, привыкших ко лжи и предательству, мелькнуло неподдельное, животное удивление. Такое рвение от внука, который до этого пытался его «спасти», явно было для него неожиданностью.

— Ко мне? — его голос был тише обычного, без привычной язвительности. — И что же так взволновало моего благоразумного внука?

Я шагнул к самому барьеру, не сводя с него глаз.—Расскажи мне о своем сыне. О первом. О том, кто, как ты думал, умер.

Эффект был мгновенным. Сайлас буквально отшатнулся, будто я ударил его физически. Его лицо исказила гримаса боли и гнева, которую он не смог скрыть.—Не смей... не смей касаться этой темы! — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Тот ребенок... он умер. Его больше нет.

— ОШИБАЕШЬСЯ! — крикнул я, хлопнув ладонью по сияющему барьеру. — Он ЖИВ! Его зовут КАССИАН! И он одержим идеей уничтожить всех Стейнов, начиная с моей матери, потому что всю свою жизнь его предавали и лгали ему! Лгали, что его отец — монстр, который позволил ему умереть!

Сайлас замер. Казалось, он перестал дышать. В его глазах бушевала буря — неверие, ярость, и под всем этим... крошечная, почти неуловимая искра надежды, которую он тут же попытался задавить.—Ты... ты врешь. Это ловушка. Его имя... откуда ты знаешь это имя? — он прошептал это так тихо, что слова едва долетели до нас.

— Он сам мне его назвал! — папа внезапно вступил в разговор, его голос был твердым. — Он здесь, отец. Твой сын. И он собирается устроить резню, основываясь на той лжи, которую ты когда-то проглотил. Может, хватит уже молчать? Прежде чем он совершит то, о чем ты потом будешь жалеть вечность?

Сайлас медленно опустился на каменную скамью в своей клетке. Впервые за все время нашего знакомства он выглядел не всемогущим тираном, а... сломленным стариком. Он уставился в пол, и в тишине темницы было слышно лишь его тяжелое, прерывистое дыхание. Вся его крепость из ненависти дала трещину, и сквозь нее проглядывала старая, незаживающая рана.

—Её родители мне врали... —произнес тихо дед

—Что это значит?! —Спросил я

— Они сказали, что мой сын умер, и чтобы я больше не прикасался к Франческе и не разрушал ее жизнь, — голос Сайласа звучал плоско, будто он до сих пор не мог осознать весь ужас той лжи.

Внезапно Алекс, до этого молча наблюдавший, резко выдохнул.— А знаешь, я могу в это поверить. Потому что именно так твоя бабушка поступила с папой дяди Люка. Разлучила его с твоей мамой, потому что посчитала их союз «неправильным». Кажется, в вашей семье это любимый коньк — решать за других, что для них правильно.

Слова Алекса повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Они прозвучали для меня как удар под дых. Я смотрел на Сайласа, на этого сломленного гиганта, и на Алекса, и чувствовал, как во мне закипает гнев. Не только на лжецов, но и на эту ужасную систему.

— Я не понимаю... — прошептал я, и мой голос дрогнул от отчаяния. — Я не понимаю эту семью! Это ужасно! В чем смысл жизни, если всегда нужно следовать каким-то чужим, жестоким правилам?!

Я повернулся к Сайласу, ища ответа в его глазах.— Мама счастлива с Колом! По-настоящему счастлива! Почему они хотели, чтобы она его забыла? Почему нельзя просто... любить? Почему нужно было лгать, воровать детей, сеять такую ненависть?!

В моем крике была вся боль от осознания абсурдной жестокости, которая преследовала нашу семью поколениями. Это был не вопрос, а крик души, обращенный к несправедливости самого мироздания.

Сайлас медленно поднял на меня взгляд. И впервые я увидел в его глазах не ненависть, не гордыню, а бесконечную, всепоглощающую усталость.— Потому что, внук, — его голос был похож на скрежет надгробного камня, — они всегда боялись силы настоящих чувств. Силы, которую не могут контролировать. И мы... я... позволил этой лжи сломать себя. И теперь мой сын пришел за расплатой. И по иронии судьбы... он ненавидит не тех, кто солгал. Он ненавидит жертв. Тех, кого, как и его, обманули.

Он откинулся назад, и тень снова скрыла его лицо.— Мир ироничен, Кристиан. И самое страшное проклятие — не ложь, а неспособность разглядеть правду, когда она смотрит тебе в глаза.