Эхо Признания

Дверь оставалась приоткрытой. Щель в мир, который больше не был просто роскошным склепом, а ареной, пропитанной **его** признанием. Воздух все еще вибрировал от его слов, от его запаха – коньяк, краска, безумие и... любовь. Кэролайн стояла, застывшая, как статуя, посреди комнаты, где каждая деталь роскоши теперь казалась насмешкой. Ее щека горела там, где он стер слезу. Там, где его краска смешалась с ее болью. На полу лежал плед цвета бордо – брошенный, забытый символ мимолетного утешения. В руке все еще бессильно свисал нож. Бесполезный. Совершенно бесполезный против того, что только что обрушилось на нее.

**Он любил ее.**Слова бились в висках, как удары молота. Не поэтическая метафора. Не манипуляция. Жестокая, неопровержимая **правда**, вырванная из него в момент абсолютной уязвимости. Любил так, как он умел – разрушительно, одержимо, готово сжечь миры. И эта любовь была не спасением, а новой, более глубокой пропастью.

Дрожь началась глубоко внутри, в самом ядре. Сначала мелкая, как озноб, потом нарастающая, захватывающая руки, ноги, сотрясающая все тело. Она сжала кулак вокруг рукояти ножа, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, но холод металла лишь подчеркивал ледяную пустоту внутри. Адреналин, подпитывавший ее все эти минуты, схлынул, оставив чудовищную слабость, тошнотворную пустоту и оглушающую ясность. Она была *здесь*. В *его* доме. И он *знал*. Он *любил*. И теперь он никогда не отпустит.

С трудом оторвав взгляд от темного проема двери, где растворился его силуэт, Кэролайн сделала шаг. Ноги подкосились. Она рухнула на колени рядом с помятым пледом. Тошнота подкатила волной, горькая и сильная. Она схватилась за край кровати, судорожно глотая воздух, которого не требовали вампирские легкие, но который был нужен, чтобы не задохнуться от паники. **"Навсегда..."** Его последнее слово эхом отдавалось в тишине комнаты. Приговор.

Шум. Снаружи. Где-то в глубине дома. Приглушенный удар. Потом еще один. Не ярость, как ранее. Что-то методичное. Зловещее. Как будто кто-то забивал гвозди в крышку гроба. *Его* гроб? Или *ее*? Она прислушалась, затаив дыхание. Шаги. Не его тяжелые, властные шаги. Легкие, быстрые, почти танцующие. *Ребекка.* Кэролайн почувствовала странное облегчение, смешанное с новой волной стыда. Ребекка все знала. Наверняка. Она стояла за дверью библиотеки. Слышала? Чувствовала? Теперь она шла сюда. Проверить ущерб? Посмеяться? Или... предложить свое циничное утешение?

Кэролайн вскочила, отшатнувшись от кровати, инстинктивно вытирая лицо рукавом свитера. Следы слез, его прикосновения... Она не могла позволить Ребекке видеть это. Видеть ее такую – разбитую, дрожащую, с ножом в руке. Она метнулась к двери в ванную, но остановилась. Бегство? Куда? Здесь негде спрятаться. От них не спрячешься.

Шаги замерли прямо за ее дверью. Не вошли. Не постучали. Просто стояли. Ощущение было таким же невыносимым, как и присутствие Клауса, но другим. Ребекка излучала не подавляющую силу, а острое, колючее любопытство.

"Форбс?" – голос Ребекки прозвучал через щель. Не саркастичный. Не язвительный. На удивление... нейтральный. Осторожный. "Ты еще жива там? Или Ник все-таки решил добавить тебя в свою новую мрачную коллекцию?"

Кэролайн не ответила. Прижалась спиной к холодной стене рядом с дверью, сжимая нож. Что она могла сказать? *Он любит меня, и это хуже, чем если бы он меня ненавидел?*

"Судя по тишине и отсутствию дыма, ты не сгорела дотла," – продолжила Ребекка, ее голос стал чуть ближе, будто она наклонилась к щели. "И он ушел без привычного треска ломающихся костей. Уже прогресс, считай." Пауза. "Он... что-то сказал?"

*Он сказал, что любит меня!* – кричало внутри Кэролайн. *Он сказал "навсегда"! Он назвал меня своим солнышком перед лицом вечной ночи!* Но произнести это вслух было невозможно. Это звучало бы как безумие. Или как страшная, нежеланная победа.

"Он... говорил," – наконец выдавила Кэролайн, голос хриплый, чужим. "Много говорил."

"О, поверь, я знаю," – в голосе Ребекки прозвучала знакомая усталость. "Когда Никлаус вдохновлен, он может разговаривать часами. Особенно если тема... болезненная." Она помолчала. "Он ушел рисовать. Вернее, крушить мольберт, потом, наверное, рисовать. Его стандартная терапия после эмоциональных встрясок. А ты... ты похожа на привидение, которое только что увидело свое отражение. Нужно вино? Кровь? Успокоительное зелье, которое Кол когда-то варил для особо нервных жертв? Хотя, учитывая твою уникальность, оно может не подействовать."

Кэролайн закрыла глаза. Вино? Кровь? Ничто не могло смыть этот ужас, это смятение. "Я... мне нужно побыть одной, Ребекка."

"Одна?" – Ребекка фыркнула. "Дорогая, в этом доме ты никогда не будешь одна. Особенно теперь. Особенно после *этого*." Она явно делала ударение на последнем слове. Она знала. Чувствовала накал. "Но ладно. Исполню твое скромное желание. На сегодня." Шаги отдалились, затем остановились. "О, и Форбс? Не вздумай делать что-то глупое с этим ножичком. Ты ему нужна... целой. Как ни странно это звучит." Ее шаги затихли.

"Целой." Какое издевательство. Она чувствовала себя разбитой на миллион осколков. Его признание не склеило их, а разбросало еще дальше. Кэролайн медленно сползла по стене на пол, свернувшись калачиком. Нож выпал из ослабевших пальцев и со звоном упал на паркет. Она не потянулась за ним. В чем смысл?

Ее взгляд упал на приоткрытую дверь. Там, в полумраке коридора, прямо у порога, лежал маленький предмет. Тюбик масляной краски. Алый. Тот самый оттенок, что был у него на руке, на рубашке. Он выпал у него? Или... он оставил его здесь? Намеренно? Как знак? Как напоминание?

Она не сдержалась. Поползла к двери, протянула дрожащую руку. Подняла тюбик. Пластик был теплым, будто только что сжат в чьей-то ладони. Она прижала его к груди. Запах краски – резкий, химический – смешался с его запахом, все еще витавшим в комнате, и с запахом ее страха. **Его любовь была как эта краска.** Яркая. Ядовитая. Готовая запачкать все, к чему прикоснется. И оставить неизгладимый след.

Где-то наверху, далеко, но отчетливо, снова заиграла скрипка. Не визг ярости, как прежде. Другая мелодия. Медленная. Глубокая. Невыносимо печальная. Полная такой тоски, что у Кэролайн снова выступили слезы. Это был плач. Плач тысячелетнего существа, которое только что призналось в любви и теперь не знало, что с этим делать. Которое, возможно, так же напугано, как и она.

Она сидела на полу, прижав к груди теплый тюбик алой краски, слушая эту пронзительную, прекрасную музыку боли, льющуюся из глубины дома. Из глубины *его* души. Нож лежал рядом, забытый. Его угроза меркла перед угрозой его чувств.

**Он любил ее.**Это было ее спасением и ее проклятием. Ее тюрьмой и ее единственным убежищем. Буря не утихла. Она изменила форму. Теперь это была буря внутри нее самой – хаос страха, стыда, невероятной уязвимости и... чего-то еще. Того крошечного, опасного ростка, который дрогнул в ответ на его "навсегда". Ростка, который боялся прорасти, но уже не мог исчезнуть.

За окном сгущались сумерки. Первые огни Нового Орлеана зажглись вдали. Город Марселя. Город Клауса. Ее город теперь? Кэролайн закрыла глаза, прижав лоб к холодной двери. Скрипка пела свою песню о вечной ночи и единственном, ослепительном затмении. Она слушала. И ждала. Потому что знала – это только начало. Начало чего-то невообразимого. Начало вечности под знаком Никлауса Майклсона. С его любовью. С его краской. С его музыкой боли. И с ее собственным, разбитым сердцем, которое, вопреки всему, все еще билось.